Чтение онлайн

Зиновьев напоминает о том, что партия в 1921-1922 гг. дала отпор непролетарским течениям. Он наверняка хочет этим напомнить читателям о своей борьбе со сменовеховством и о своем докладе на двенадцатой партконференции. По словам Зиновьева, Кондратьев учел этот опыт и действует не словами, а делом. Устряловы и кондратьевы хотят увековечить ка­питализм. Мы опять видим, как Зиновьев уходит от упоминания национал-большевизма. «Через НЭП мы идем к. социализму, — восклицает Зиновьев, — между тем как вы с Устряловым через НЭП хотите идти к капитализму!»

В заключение Зиновьев все же делает намеки на то, что устряловцы проникли на важные участки работы. «В последнее время, — говорит он, — они начинают распоясываться с необычайным нахальством. Пора, давно пора дать идейно-политический отпор Кондратьевым и К°, действующим сейчас в порах очень многих важнейших государственных учреждений и использующих легальные советские возможности более чем усердно».

Ничего больше Зиновьев сказать уже не мог, а в редакционных комментариях (продиктованных, как утверждается, Сталиным) говорилось, что он искусственно раздувает удельный вес Кондратьева. В последнем документе оппозиции, ее тезисах, выдвинутых к XV съезду, особо подчеркивается, что Устрялов выступает против оппозиции. Насколько было распространено среди оппозиции мнение, что Устрялов влияет на Сталина, говорит то, что один из активных деятелей оппозиции, А. Белобородов, бывший нарком внутренних дел РСФСР, кричал караулу, когда его выгоняли из зала заседаний: «Вы служите Устрялову!» Подытоживая полемику с оппозицией по вопросу об Устрялове, ученик Бухарина А. Зайцев признавал его исключительное значение в партийной жизни. Зайцев считает, что наиболее острый интерес к Устрялову был в 1925-1926 гг. Однако Зайцев старается доказать совершенно обратное тому, что стремилась доказать оппозиция, а именно что сама она целиком и полностью стояла на позициях Устрялова! Оппозиция, утверждает Зайцев, попала целиком под ловкую провокацию Устрялова, так что Зиновьев был пленен его схемами.

«Переберите все жгучие актуальные вопросы полемики, — заявляет Зайцев, — по которым в 1925 году и позднее велись споры, и вы увидите всюду и везде призрак Устрялова, зловеще нависший, как рок, как судьба над Зиновьевым и К°... Во всех сколько-нибудь существенных моментах полемики 1925 года (и позднее) Зиновьев и Каменев стояли целиком и полностью на почве анализа, дававшегося Устряловым».

Зайцев считает, что единственное, чего Устрялов все же добился, это что ему «удалось отнять у рабочего класса и захватить в плен часть квалифицированной партийной интеллигенции». Зайцев противопоставляет Зиновьеву Бухарина как единственно правильного критика Устрялова. Зайцев прав, говоря, что Зиновьев действительно поверил в устряловскую модель советского общества. Он видел, что события развиваются именно в том направлении, на которое указывал Устрялов, и тщетно пытался остановить ход событий, не будучи в силах даже высказать вслух свои подлинные опасения, ибо в этом случае он больше проиграл бы, чем выиграл.

Он чувствовал, что советская система развивается в таком направлении, в котором ему не найдется места, а быть может, его ждет и нечто худшее.

Но, несмотря на славословия Зайцева в адрес Бухарина, его позиция была, быть может, самой недальновидной и непоследовательной. С одной стороны, он испытывал растущую тревогу перед лицом национал-большевизма, что сделало его самым жестоким врагом второстепенных проявлений русского национализма в советской жизни. Но он не только смотрел сквозь пальцы на то, что национал-большевизм проник уже в партию, но и защищал «социализм в одной стране», который был его главным выражением.

Был момент, когда Бухарин было успокоился. Это было незадолго до его полного политического поражения. В январе 1928 г., уверенный в том, что угроза национал-большевизма навсегда ликвидирована, он с самодовольным торжеством говорит об Устрялове как о никчемном пророке, которому рабочий класс ответил на «угрозу» посылкой огромной армии от станка в партию. Бухарин, видимо, совершенно не понимал социального последствия призыва в партию большого числа бывших крестьян. Бухарин со свойственным ему черным юмором (вспомним, как он «шутил» по поводу «немножко перестрелянных царевен») пошутил и на сей раз. Сославшись на слова Устрялова о том, что коммунизм погибнет (но не большевизм!) от микробов своей опустошенности, он сказал, что микробы эти «отодвинуты на север»... Меньше, чем через год Бухарина самого начнут обвинять в том, что его хвалит Устрялов, и в том, что Бухарин-то и есть настоящий сменовеховец...

Так или иначе, но и по выступлениям Бухарина против Устрялова в 1928 г., и по брошюре его ученика Зайцева видно, что харбинец вызывал у него сильное раздражение, как способен вызывать раздражение человек, вслух произносящий очень неприятные вещи.

Бухарину и после никак не хотелось верить, что Устрялов был в чем-то прав, а он, Бухарин, вдруг из вождей страны превратился в ее пасынка. Если Устрялов был действительно прав, то тогда все мировоззрение Бухарина оказывалось несостоятельным. И хотя Устрялов сам ошибался в очень многих вопросах, особенно в экономических, Бухарин не мог не чувствовать, что сущность мировоззрения Устрялова, его национал-большевизм, реализовалась, и он, Бухарин, одураченный Сталиным, сам больше, чем кто-либо другой, помог его осуществлению.

Сталин был недоступен для бухаринского гнева, но зато он мог искать возможности выместить свою накопившуюся злобу против Устрялова.

Как только в 1934 г. Бухарин получает пост главного редактора «Известий», в одной из первых же статей он нападает на Устрялова за то, что тот переоценивал возможности частной инициативы. «Как ограниченны и тупы оказались апостолы «здорового капитализма» от Устрялова до Каутского, от Милюкова до Дана». Но ведь Бухарин-то отлично знал, что Устрялов вовсе не был «пророком здорового капитализма», а пророком национал-большевизма, или, как говорил Бухарин, «фашистского цезаризма»! И если он уязвлял его за ошибки в экономических прогнозах, то это никак не могло дискредитировать политические и национальные прогнозы Устрялова. Но это и вызывало ярость Бухарина. Ведь сам Бухарин оказался лжепророком по всем пунктам, включая и экономический.

Устрялов очень достойно ответил Бухарину из Харбина:

Но, как не может не заметить Устрялов, ошибались не только «буржуазные и социалистические сирены» — ошибались и многие сирены коммунистические...

Вряд ли «коммунистическая сирена» Бухарин был способен на такое чистосердечное раскаяние, и неясно, прочел ли он ехидный ответ Устрялова. Но, как рыцарь печального образа, он до самого конца пытался сражаться, как только мог, с русским национализмом. Его статья в «Известиях» в январе 1936 г. была направлена против отрицательных черт русского национального характера в прошлом. Он говорил, что русские были нацией Обломовых, а слово «русский» было синонимом жандарма и т. п.. Правда, при этом Бухарин прославлял современный ему русский рабочий класс за то, что ему удалось победить в себе отрицательное наследие прошлого. «Правда» резко отозвалась на эту статью Бухарина. В анонимной статье (уж не принадлежащей ли перу Лежнева?) говорилось: «Партия всегда боролась против каких бы то ни было проявлений антиленинской идеологии «Иванов, не помнящих родства», пытающихся окрасить все историческое прошлое нашей страны в сплошной черный цвет».

Можно представить себе, с каким чувством читал эту статью Устрялов, в то время уже профессор Московского университета... Через два года и сам Бухарин был «отодвинут» из жизни насовсем...

Социальные процессы, спровоцированные выдвижением лозунга «социализм в одной стране», вызвали цепную реакцию событий. Одним из них оказалась национализация борьбы с оппозицией как еврейской, на что Сталин, вероятно, рассчитывал, уже провозглашая свой лозунг в декабре 1924 г. Эта национализация была подготовлена демографическими процессами в стране (см. приложение № 1) и была реакцией на них [17] . Враждебность к евреям стала ощущаться и в самой партии, хотя, разумеется, она была скрытой и не находила открытого выражения. Об этом имеются лишь разрозненные данные, но и они говорят о том, что при любом повороте событий антиеврейские настроения могли сплотить вокруг себя немало членов партии.

Утверждается, например, что в киевском ЧК, где в 1918 году большинство составляли евреи, успела образоваться оппозиция евреям, в результате чего последовала команда не назначать более евреев на видные должности, а в агитационных целях приказывалось расстрелять кого-либо из евреев, что и было сделано.

Быть может, первый конфликт внутри партии, связанный с еврейским вопросом, был вызван Зиновьевым. Зиновьев сгруппировал вокруг себя в Петроградском руководстве много евреев. Ю. Ларин (Лурье) позднее намекал на это, заявив, что на фотографии Петроградского совета, сделанной после Октябрьской революции, большинство составляют евреи. Впрочем, это может быть подтверждено и чисто фактическим анализом состава этого совета.