Чтение онлайн

Ночь была ужасной. Баптисту являлись неприличные сновидения, но познать всю их непристойность до конца ему мешало громкое присутствие жены. Мирон Мироныч накрывал голову ватным одеялом, прятал ее под подушку, запихивал в уши вату, но ничего не помогало. Досмотреть сладкий сон никак не удавалось.

"Боже мой, какое чудовище! Ну почему она всегда так храпит! Ну разве нельзя похрапеть потише хотя бы раз в тридцать лет! Будто она мне не жена, а медведь какой-то", — горевал баптист, видя, как при сизом свете луны дрожат от храпа женины бакенбарды. Он перевернулся на другой бок и поудобнее подложил под голову кулак. Сон не шел. Тогда Коняка решил посчитать до ста. Это был дурацкий способ, но остальные все равно не помогали. Зажмурившись, Мирон Мироныч принялся считать. И — странное дело! — прием подействовал. На цифре 869 баптисту удалось забыться…

Это был дивный сон. Такие ему снились только в отроческом возрасте.

Сначала ничего не было видно.

Потом тоже ничего не было видно.

Когда Мирону Миронычу надоело глазеть в темноту, он поискал глазами выключатель. Выключатель не находился, но, как и положено во сне, свет зажегся сам собой в самую нужную минуту. И Мирон Мироныч увидел Людку. Прямо перед собой. Туловище ее было затянуто в платье, в каких танцуют балерины. Поэтому, а может быть и потому, она беспрестанно подпрыгивала то на одной, то на другой ноге, воинственно потрясая бюстом. Лицо претендентки блестело от пота, из чего Мирон Мироныч заключил, что прыгает она уже давно. Людка почему-то была обута в валенки, что, должно быть, несколько стесняло ее движения. Но все внимание сновидца привлекали длинный женский пояс, свисающий из-под юбки-пачки, и пристегнутые к нему вульгарные, в узорах, чулки. Такие чулки Коняка видел по коммерческому телевидению в одном похабном голливудском фильме. Однако сейчас они ему понравились. Мирону Миронычу хотелось рассмотреть, какого они цвета, но цветные сны давно перестали ему сниться, и оттого чулки показались грязно-серыми.

Людка продолжала прыгать.

— Куда же вы все время пропадаете? — спросила она, тяжело дыша. — В пятый раз начинаем, и в пятый раз вы пропадаете.

— Да я тут… по делам отходил, — пробормотал Коняка, начиная волноваться.

— Ну что? Будете меня щупать?

— Буду, — подтвердил он, переводя пламенный взгляд с чулок на бюст и обратно, — буду, буду.

— Тогда скорее! Надо торопиться, пока ваша супруга спит.

— Да, надо торопиться. Только… Зачем вы так скакаете?

— Это я так кокетничаю, Мирон Мироныч, для еротики, понимаете? Для еротики.

— Хорошо-о, — протянул баптист, нетерпеливо подступая к девице.

— А я вам… я вам нравлюсь?

— Да-а. Чулочки вам очень к лицу.

— Благодарю, Мирон Мироныч, за комплименты.

— Так что же? Можно приступать?

— Приступайте, Мирон Мироныч, без стеснения притом!

— И… откуда ж приступать?

— Да хоть с плечика начните, — захихикала Людка, — вот прямо так можете и трогать. Вот тут! Вот тут!

— Туточки? — резвился Коняка, касаясь ее разгоряченного плеча. — Туточки, говорите? Однако вы так скакаете, что я не могу успеть.

— А теперь сюда! Сюда! — подставляла она другое плечо. — Ах, как вы это можете! Ах, какой проказник! Хватайте меня за здесь! Хватайте!

Мирон Мироныч, чрезвычайно взволнованный такой близостью с претенденткой, мелко задрожал.

— Туточки? Так?

— Вот так, Мирон Мироныч, вот так! А возьмите сюда! Коленку попробуйте!

— Славная у вас коленка, гражданка Семенная! Славная… А что вы так вздрагиваете?

— Ах, не спрашивайте лучше! Не спрашивайте!

— Нет, спрошу, спрошу.

— Ах, вы такой настойчивый кавалер! Так знайте же: у меня там еротическая зона размещается.

— Да ну? — гадко смеялся Коняка. — А туточки?

— И туточки! И туточки! Как вы все угадываете?

— У меня нюх, гражданка Семенная. В особенности на все еротические зоны.

— А сюда меня лучше вообще не щупайте, — млела претендентка, выставляя ляжку. — Здесь у меня особенно такое место.

Нога ее удивительно была похожа на куриную, у нее даже кожа была в пупырышках. Мирон Мироныч трепетал.

— А теперь вот здесь! Вот здесь!

Указательный палец баптиста мягко погрузился в ее живот.

— Ах! — кричала Людка. — Ах!

Мирон Мироныч уже ничего не говорил, а только страстно мычал. Его охватила горячка. Руки его хватались за все без разбору. Голова шла кругом, по лбу струился пот. Большие, как арбузы, груди были повсюду. Их было уже шесть штук, и они напирали со всех сторон. Коняка начинал задыхаться.

— Трогайте, Мирон Мироныч! Трогайте! — подзадоривала гражданка Семенная, предлагая сразу четыре упитанные ноги. — Какой вы мужчина еротичный! Ваша супруга ничего в вас не понимает.

— Не понимает, д-дура! — распинался Коняка.

— Но вы лучше не кричите, ведь она заругать вас может.

— Да пошла она к ч-черту! Ы-ы-ы! — заголосил баптист, вцепившись в самую огромную белую грудь…

В ответ раздался звериный рык.

Мирон Мироныч разлепил один глаз и с ужасом осознал, что держится вовсе не за Людкин бюст, а за аналогичную часть тела Пятилетки Павловны.

— Люда… — пролепетал Коняка и пошевелил пальцами, не веря, что с ним случилась такая страшная беда.

Когда же поверил — было поздно.

— Ага, — сказала Пятилетка Павловна, вежливо убирая его руку, — Люда, Люда.

— А, это ты… то есть я говорю, это все ты, Пятя… то есть…

— Нет, — все так же тихо отвечала супруга, — это не я. Это Люда.

— Какая еще Люда? — попытался выразить удивление Мирон Мироныч.

— Где ты шлялся, кобелина? — Пятилетка Павловна была так расстроена, что даже отнесла супруга к мужскому роду, что случалось с ней крайне редко.

— Я был на задании! Не подходи ко мне, злая женщина!

Пятилетка Павловна встала во весь свой рост и достигла размеров волны цунами. Зав. отделом пропаганды отползал к стене, но чутье подсказывало ему, что спастись бегством не удастся.

— Я больше не буду, — успел пикнуть неверный супруг.

Цунами надвигалось медленно, но неотвратимо…

Изольда Куксова была воспитана на русской классической литературе. Произведения графа Толстого и Тургенева оставили в ее душе глубокий след. Любимые строки читались ею по многу раз. Особенно Изольде нравилось читать такие слова, как "извольте", "сударь", "ваше благородие" и пр. Выучив два столбика великосветских выражений, она вдруг осознала, как страшно ей не повезло — ее родили не в то время, не в том месте и не при том режиме. По всем признакам Изольда Куксова должна была бы стать прямой наследницей английского герцога и осчастливить своим появлением знатного папашу во дворце с мраморными лестницами, в просторной спальне, на ложе с неисчислимым множеством подушек, бантиков и рюшей. Но вместо этого на свет ее извлекли грубые акушерки из общественного роддома № 3, да еще в городишке с убийственным названием Козяки, да еще в разгар социализма. Для Изольды это былo оскорблением.

Положение нужно было как-то исправлять. И так как столичная прописка приближала к высшей кассте, то само собой созрело решение ехать на учебу в Москву. Там были артисты, дипломаты и метро. Следовательно, и место Изольды Куксовой было тоже там.

Вопрос "куда пойти учиться" волновал Изольду мало. Провалившись на первом же экзамене в текстильный институт, несостоявшаяся герцогиня подала документы в СПТУ службы быта, на специальность парикмахера: там тоже давали временную прописку и общежитие. Заветная цель была близка. Оставалось лишь набраться терпения.