Чтение онлайн

Хозяйка достала из серванта третью чашку и налила всем из чайника кофе, "гренландское".

— Как вам нравится наша провинция, господа?

— Ничего себе, — сдержанно кивнул Потап.

— А я определенно обожаю провинцию коренным образом. Здесь, в благоухающей провинции мне собственноручно нравится. Нет пронзицельной светской сумато-охи, нет приставучих, надоедливых мущи-ин. Помните, как у Тсютчева? "Здесь тихо и светло, и не щебечут пцички". Вы любите Тсютчева, граф?

— Я? Я, собственно… я отдаю предпочтение Гоголю. А вот шейх — большой его любитель.

— Пра-авда? — подскочила тетка и захлопала в ладоши. — Это безумно искрящееся предложение! Шейх, пра-ачтице нам что-нибудь памятное, щемящее. Просим! Просим!

Тамасген принялся озабоченно дуть в чашку.

— Видите ли, сударыня, — начал выгораживать его Мамай, — шейх читает Тютчева на… своем языке. Нам он будет недоступен.

— Ах, как ностальгически жаль. А вот я без Тсютчева ни одного достойного дня не могу. В литературном плане я осуществляю над собой безудержный контроль. Я абажа-а-ю всех литераторов, кроме… кроме Мусоргского. И еще я не люблю догов. Эти развратные псы определенно напоминают мне голых мущи-ин. Еще кофе, граф?

— Спасибо, напился.

— Пейте, пейте, я еще намешаю! — Дворянка схватила чайник и грациозно удалилась.

Когда артельщики остались одни, эфиоп, хранивший до этого напряженное молчание, схватил вдруг Потапа за рукав и, боязливо оглядываясь, стал просить:

— Потап, уйдем отсюда, она сумасшедшая, уйдем, ведь отравить может.

Бригадир раздраженно выдернул руку.

— Не будь таким впечатлительным, Геннадий. Если женщина выжила из-ума, то это не значит, что с нее больше нечего взять. Не будь грубияном. Да и тебе не мешало бы повращаться в светских кругах, а то ты у меня совсем одичал.

Сзади набежала Куксова:

— Пейте, граф, еще полкружки.

— Полкружки? Что ж, полкружки можно. Очень хороший гренландский кофе.

— Это Владимир Карпович достал. Угощайтесь великодушно и вы, шейх.

— Премного благодарен, — буркнул африканец, вызвав немалое изумление бригадира.

— Скажите, госпожа Куксова, а где ваша дочь? Спросил Мамай, решив отвлечься от литературной темы. — Она стесняется посторонних мужчин?

— Дочь?

— Ну да, дочка.

— Какая дочка?

— Совместная, какая же еще? — приятно улыбнулся Потап. — Ваша и Владимира Карповича?

— У меня нет абсолютно никакой дочери, милостивый государь, — процедила хозяйка, поджав губы.

Тамасген, хлебнув кофе, закашлялся. Мамай хлопнул его по спине и, начиная кое-что понимать, продолжал:

— Я, пардон, не совсем вас понимаю.

— Повторяю вам еще окончательный раз, — выпрямилась госпожа Куксова, — лично у меня совершеннейшим образом отсутствует абсолютно всяческая дочь. Это какое-то тривиальное недоразумение. Я — Изольда Куксова, потомственная дворянка и сама дочь Владимира Карповича. Вы поняли?

— Понял. Не найдется ли у вас холодной водички? Очень пить захотелось, — проговорил Мамай и тихо добавил, — невообразимо.

Утолив внезапную жажду, он перешагнул всякие приличия и, не церемонясь, спросил:

— Да, но сколько же вам тогда лет?

— Как вам достоверно известно, граф, женщине столько лет, на сколько она выглядит.

— В таком слyчае вы хорошо сохранились.

— Спасибо, но мне уже двадцать три, хотя никто не верит.

— Я тоже… верю с трудом.

— Ах, граф, вы такой комплиментер! — в этот момент Изольда подумала, не свалиться ли ей в обморок, но решив, что еще не время, достала из кармана заранее заготовленную тонкую сигаретку. Сунув ее в рот, она томно посмотрела на графа. — Вы такой непредсказуемый проказник! В вас видно заядлого повесу. Вы еще не допили окончательно кофе, а уже решитeльнo хотите вскружить мне голову.

Изольда медленно придвинулась, источая жар, словно печка.

— Как вам могло прийти такое в голову, — обиделся Потап, отодвигаясь. — у меня и в мыслях не было.

— Ах, граф, мы ведь определенно понимаем, что все это се ля ви.

— Чего?

— Се ля ви. Это по-французскому.

— А вы говорите по-французски?

— Тю, конечно! Но этих пресловутых французов я терпеть не могу. А еще я бесконечно не люблю догов. Эти распутные псы напоми…

— Мадам, — холодно заметил Потап, — вы забыли прикурить вашу сигаретку. Да, чуть не забыл, мы ведь к вам еще и по делу пришли. Папенька ваш, дворянин который, передавал для нас что-нибудь? Нам нужно посмотреть.

— Безапелляционно, — сказала Изольда, загадочно затягиваясь.

Чекист перевел это как "хорошо" и успокоился.

— А вообще я люблю все откровенно прекрассное, — вновь заговорила потомственная дворянка. — Это моя бесконечно нескончаемая слабость: эти свисающие люстры, этот витиеватый хрусталь, искрящаяся парча. Вот когда я пребывала в самой Москве — тaм я заходила в один магазин — так вы представляете, я там лично видела такую исключительную люстру…

— Мадам, — проговорил Потап несколько раздраженно, — мы с шейхом торопимся.

— Да, да, конечно! Я вам сейчас все изумительно сиюсекундно расскажу. — И, путаясь в прилагательных, Изольда стала быстро описывать поразившую ее люстру: — Она вся искрилась, вся свисала… висела вся такая прямо надо мной… У нее были бронзово-яркие завитушки… стеклышки… ах, это была такая прелесть! Я так люблю красивое! Но чрезвычайно не люблю догов, эти противные собаки похожи на обнaженных…

— Мадам, — прорычал Потап, теряя терпение, у нас совершенно нет времени.

— Но я и так говорю слишком быстро!

— Не надо говорить слишком быстро. Скажите нам лучше медленно, где он. Нам нужно его посмотреть.

— Безапелляционно, — тихо сказала Изольда, теряясь в догадках.

— Да говорите вы толком! — разозлился Потап, — в какой он комнате? Я сам посмотрю. Гена, пообщайся с дамой, я сейчас.

Чекист встал и, не говоря больше ни слова, вышел в соседнюю комнату. Там он зажег свет, заглянул за шторы и под кровать. Осмотру подвергались и оставшиеся три комнаты. Бюста нигде не было.

— Уходим, — сказал Мамай, вернувшись. А вы, Изя…

— Я не Изя, я Иза, — поправила потомственная дворянка.

— В вашем случае это все равно. Так вот передайте своему папаше… Передайте этому… Впрочем, я ему сам все передам. Честь имеем.

В коридоре Изольда догнала гостей.

— А как же питательный ужин? — спросила она, чуть не плача. — Маман приготовила картошки и кастрюльку котлет.

— Кастрюльку? — смягчился Мамай, остановившись в дверях. — Что ж, разве что из приличия. Придется остаться, шейх, этикет не позволяет.

Этикет позволил им съесть по четыре котлеты величиной с ладонь и по тарелке жареной картошки. Геннадий легко расправлялся и со второй.