Чтение онлайн

Я взрослел. Миновало детство и отрочество. Но девизом, который звучал в моем стихотворении, я так никогда и не руководствовался. С годами мятежные мысли все более и более одолевали меня. Они налетали на меня, точно неодолимый вал, они ввергали меня в свою стихию. Я отдавался ей, и в этом бешеном водовороте моя жизнь обрела свой собственный смысл.

В семнадцатом году стало голодно уже повсюду. Паек снова урезали. На мельницах ничего нельзя было купить даже из-под полы. Зерно постоянно конфисковывали. Однако в городе незаконная торговля процветала вовсю. И цены были непомерные. Лавки зияли пустотой, полки оставались пустыми, закрома выметенными. На складах голодали мыши. На пайки давали самую плохую муку, какую только вообще можно было себе представить. Кто знает, как ее делали, может, из диких каштанов или желудей. Из нее ничего нельзя было приготовить. Кнедлики превращались в скользкое, черное, неприятно пахнущее варево, тесто булькало в печке точно каша, а хлеб и лепешки крошились, и ни за что не удавалось выпечь их с корочкой. Пекари злились и ругались — из такого теста вообще ничего не сделаешь. Рынок наводнили суррогаты. Всевозможные заменители табака, масла, кофе, искусственный мед, суррогат маргарина, рома, пиво из пырея, повидло из свеклы и турнепса. Ткани из волокна крапивы.

Мясо, которое продавали в лавках, походило на дохлятину. От него исходил отвратительный запах, а суп получался мутным, как помои. Хоть полдня вари, а мясо все равно останется жилистым и жестким, как резина, и его невозможно разжевать. Некоторым людям жилось, правда, хорошо. Они богатели на войне, у них всего было вдосталь. А простые труженики относили в деревни последние пиджаки, чтобы обменять их на толику картошки. В окопах голодали солдаты, гибли от дизентерии и тифа.

Зимой нечем стало топить. Уголь был редкостью. Им топили главным образом больницы, школы, фабрики. В школах то и дело объявлялись каникулы. Из-за недостатка угля, из-за болезней. Людей все больше охватывало беспокойство. Перед городским управлением, купеческими лавками, мясными магазинами толпами собирались женщины. Они жаловались на жизнь и уже не остерегались, что их кто-нибудь может подслушать. Им было все равно, арестуют их или нет. Война приняла окопный характер, и ей не было конца. Газетам больше никто не верил. Нарастал хаос, поезда ходили как попало. Открыто говорили о том, что Австрия дышит на ладан, что империя держится на волоске, раз уж ей приходится отправлять на фронт стариков и детей, у которых еще молоко на губах не обсохло. Семнадцатилетние юноши проходили военную подготовку и прямо со школьной скамьи отправлялись в действующую армию.

Как-то из Дратовской мельницы Вайля на вокзал везли муку. На площадь выбежали женщины, забрались на воз и сбросили несколько мешков. Тотчас со всех сторон высыпали люди и поспешно начали наполнять мукой сумки, корзины, а то и просто фартуки. Пока жандармы явились, от муки остался лишь белый налет на мостовой. На углах домов появились указы и объявления, запрещавшие собираться на улицах, угрожавшие строгим наказанием за неповиновение. На фабриках и заводах вспыхивали волнения. Чудилось что-то зловещее в шуме и рокоте табачной фабрики. Учащенный, озлобленный пульс цехов и мастерских бросал пурпурный отсвет на ограбленный и обездоленный войной, но непокоренный город. Бунтарский дух фабрики витал над улицами города, разжигая в людях мятежную ненависть к австрийской монархии. Женщины с табачной фабрики уже давно не боялись жандармов. И ненавистный начальник жандармерии Кольский, завидев их, пускался наутек. Толпы народа заполняли улицы и площади. Все чаще и чаще вспыхивали демонстрации и протесты против голода и войны.

Город неузнаваемо изменился. На нем уже не лежала печать страдания, как в первые годы войны. Что-то гневное, угрожающе непокорное сквозило в его облике. Жизнь его обитателей проходила теперь больше на улицах, была полна бурных событий, уличных столкновений с вооруженными властями. Судьбы отдельных людей утрачивали свой смысл. Они сливались с судьбой всего народа. Людей объединяла общая беда, страдание, обида, общая ненависть, общее стремление положить конец завшивленной и проклятой жизни.

Вместо старого императора, скончавшегося год назад, правил брандисский драгунский офицерик{36}, слывший гулякой и пропойцей. Перед его мутным взором неудержимо разваливалась империя Габсбургов.

Солдаты, приехавшие в недолгий отпуск с фронта, не хотели возвращаться назад. Они скрывались по домам и в лесах, образуя «зеленую» армию дезертиров. Отца разыскивал Международный Красный Крест, отделения по розыску военнопленных в Вене, Бауэрнмаркте, но все безрезультатно. Количество пропавших без вести, убитых, раненых и больных все росло и росло. Под новые лазареты переоборудовались еще незанятые школы, неудержимо разрастались кладбища, где хоронили тех, кто так и не смог оправиться от ран войны.

Женщины ходили разъяренные, точно волчицы. Жизнь научила их жить в самых тяжких условиях, без всяких сантиментов. Очень изменилась и наша мать. Она уже не плакала. Это тяжелое время по-своему закалило ее. Она тоже умела теперь быть злой. Ее мучила одна-единственная забота, которой в ту пору были одержимы все матери, — чтобы мы не умерли от голода и не случилось бы с нами какой беды.

Старая мораль, которую война вывернула наизнанку, распалась. Царившие до сих пор порядки рухнули. Почтение к власти сменилось ненавистью и сопротивлением. Тяжкому экзамену подвергалась религия. Ведь зачинщики войны тоже целовали распятие и молились за мир. Но молитвы не помогали. Война деморализовывала людей, отупляла их, делала черствыми. С одной стороны, пышным цветом распускались эгоизм, грубость и бессердечие, с иной — люди научились понимать горе других. Страдания укрепляли в них волю к сопротивлению, объединяли несчастных, способствовали зарождению новой морали, новых воззрений.

Первого мая 1918 года распахнулись ворота табачной фабрики. Неудержимым потоком хлынули рабочие, чтобы влиться в городскую демонстрацию протеста против войны. Когда колонна демонстрантов, громко скандируя лозунги, проходила мимо гимназии и реального училища, ученики старших классов, распахнув настежь окна, приветствовали их. «Идите с нами!» — раздались голоса женщин. Директор и некоторые из учителей пытались удержать юношей. Но они покинули классы и присоединились к демонстрантам. Война ускорила процесс их духовного становления. Многие из них писали стихи и статьи, издавали размножаемые на стеклографе журналы, живо интересовались событиями, происходившими в России. Одним из студенческих вожаков был шестнадцатилетний А. М. Пиша{37}. Демонстранты вышли на площадь. Начались выступления. Потом грянули песни «Красное знамя» и «Где родина моя»{38}.

И наконец настало 14 октября{39}.

На Малой площади, на ступеньках старого барочного изваяния девы Марии, где когда-то обнаженный до пояса доктор Александр Соммер Батек{40} показывал собравшимся, как нужно правильно дышать, потрясая своей книгой о гигиене и правилах питания, которую он вытащил из лежавшего тут же рюкзака, — на этих самых ступеньках стоял теперь высокий незнакомый мужчина в темной одежде и громко и вдохновенно говорил о всеобщей забастовке. И когда на башне пробило десять часов и стихли звуки ударов, всегда так пугавшие галок, которые гнездились на башне и всякий раз начинали при этих звуках кружить над крышами, человек в черном с торжественным выражением лица, срывающимся голосом возвестил многотысячной толпе о том, что в этот момент на развалинах бывшей Австро-Венгерской империи перед лицом всего мира рождается независимая и свободная Чехословацкая республика. Так общее государство чехов и словаков сбросило с себя путы столетнего рабства.

С песнями мы направились к императорско-королевскому, как его раньше называли, земскому управлению, чтобы вместе со всеми начать новую страницу истории. Мы сразу же принялись сбрасывать железных орлов. Это повторялось у каждого казенного здания. Мы были веселы и счастливы, чувствовали себя участниками событий, менявших судьбу родины. Потом мы пристегнули к пиджакам и пальто трехцветные ленточки, которые можно было купить в лавке пана Нитше, и ходили по городу вместе с ликующими толпами. Встретив солдата, у которого еще осталась на фуражке знаменитая кокарда с инициалами ФИ I[11], мы окружали его и дружелюбно убеждали: «Что ты этого орла носишь? Да сбрось ты его!» На сторону республики стал и бургомистр города Вацлав Шпирганзл, и все патриотически настроенные представители городских властей. Старые австрийские служаки были растеряны, не зная, чем все это кончится. Известия о таких же событиях приходили из Праги и многих других городов.

Ночью в Писек прибыли венгерские солдаты. Они заняли спящий мирным, счастливым сном город и, опасаясь дальнейших событий, расставили на площади и по улицам посты с пулеметами. Полиция тем временем арестовала множество людей, тех, кого она считала зачинщиками в попытке свергнуть габсбургский трон, и отправила их в местную тюрьму. Когда ранним утром люди появились на улицах, было уже не до торжества и веселья. И все-таки каждый понимал: что-то сломалось и старые порядки доживают свои последние часы. В городе воцарилась зловещая тишина. Но вскоре напряжение спало, и люди начали вступать в разговоры с венгерскими солдатами. В тюрьму одна за другой отправлялись депутации, чтобы повидать заключенных, и тюремная стража охотно отодвигала засовы и впускала их в камеры. Никто уже не верил, что Австрия устоит. Война была проиграна, и окончательный крах империи стал лишь делом нескольких дней.

Приходили известия о перемирии, об условиях капитуляции, открыто говорили о мятежах и освободительном движении за границей, чехословацких легионах во Франции, России и Италии, о Масарике{41} и Вильсоне.

Приближалось 28 октября{42}.

Я вспоминаю некоторые подробности этого незабываемого дня, они сохранились в моей памяти подобно радужным, сверкающим осколкам. Мужчина в сокольской форме на балконе ратуши размахивает саблей. Венгерские солдаты уезжают домой, их провожает на вокзале чуть ли не половина города. Толпы людей на улицах и площадях. Толпа перед земским управлением, из окон выбрасывают служебные бумаги и черно-желтые флаги, а мы ловим их внизу и с ликующими криками рвем в клочья.