Идзуми Сикибу. Собрание стихотворений. Дневник
Шрифт:
«Не отправить ли написанное принцу?» — подумала женщина и в конце концов действительно послала к нему прислужницу, принц же, взглянув на послание, счел его вполне достойным обстоятельного ответа, однако же предпочел откликнуться немедленно, дабы письмо успело застать женщину до того, как она скроется в доме. Она и в самом деле еще грустила, любуясь луной, и открыла письмо с некоторой досадой… [168]
69
«За осенние дни И мои рукава истлели, Но похоже, что ты Всегда склонна была думать Лишь о своих рукавах…168
69 «…открыла письмо с некоторой досадой…» — раздосадована Идзуми Сикибу могла быть по двум причинам. Во-первых, увидев письмо, она поняла, что сам принц не приедет. Во-вторых, ей могло показаться, что принц ответил слишком быстро, а значит формально, не отнесясь с должным вниманием к ее посланию, содержавшему столь подробное описание чувств.
70
Зачем ты спешишь Жизнь свою уподобить Непрочной росе? Почему бы ее не сравнить С хризантемою долговечной?71
Глаз не смыкая, Слушаешь, как в облаках Гуси кричат… Но ведь занятие это Выбрала ты сама…72
Не только ведь я, И другие тоскуют, не в силах Взор оторвать От неба, в котором тает Утренний лик луны…73
“Есть ли другие?.. Но уж ты-то теперь непременно Глядишь на луну…” — Подумав, к тебе устремился Поутру, о чем сожалею…Увы, ворота оказались крепко запертыми…»
Прочтя письмо, она подумала, что, пожалуй, не зря отправила ему эти строки, нечаянно возникшие из-под кисти.
Так шло время, когда же приблизился последний день луны, от принца принесли письмо. Помимо жалоб на мучительную неизвестность, в которой он пребывал, не видя меня, там было написано следующее:
«Боюсь, моя просьба покажется вам странной, но до меня дошли слухи, что особа, с коей я при случае обмениваюсь словом-другим, в скором времени уезжает в дальние края, и мне хочется отнестись к ней хотя бы с одной строчкой, способной исторгнуть из ее души возглас восторга, а как я уверен, что только вами сложенное может произвести подобное действие, не откажите мне в любезности и напишите несколько слов… [169] »
«Ну, это уж слишком…» — подумала я, но ответить отказом не посмела, опасаясь, что это будет расценено как дерзость, а потому ограничилась таким письмом:
169
70 «…напишите несколько слов…» — в эпоху Хэйан было принято просить кого-нибудь написать письмо от своего имени (т. н. «дайсаку»).
«Не совсем понимаю, чем могу помочь…
74
О, слезы разлуки, Прошу, удержать постарайтесь Хотя б отраженье, Ведь осень уходит, не ведая, Что у меня на сердце…Признаться, я в замешательстве…»
Сбоку же я приписала: «А кстати…
75
Покинув тебя, Куда она устремилась? Ведь даже я, Смирившись, влачу свои дни В этом горестно-зыбком мире…»«Сказать, что вы полностью оправдали мои ожидания, значило бы проявить излишнюю самонадеянность… — ответил принц. — Вот только ваши подозрения… К чему эти слова о “горестно-зыбком мире”?
76
Ах, не все ли равно, Куда, покинув меня, Устремится другая, Знать бы только, что для тебя Я — единственный в этом мире… Тогда и я готов влачить…»Пока они такими обменивались письмами, настала десятая луна. На десятый день принц изволил пожаловать к женщине. Поскольку во внутренних покоях было темно и жутковато [170] , он прилег у порога и обратился к ней с самыми трогательными речами, кои, разумеется, не оставили ее равнодушной. Луна, из-за одной тучи выплывая, тотчас пряталась за другую, сеялся мелкий холодный дождь. Все это словно нарочно было сделано для того, чтобы возбуждать в душе щемящую печаль, женщина дрожала от волнения и от холода, и, приметив это, принц подумал: «Ну не странно ли, что люди говорят о ней дурное? Стоит взглянуть на нее, когда она вот так, совсем одна…» Его сердце преисполнилось жалостью, и, обращаясь к женщине, которая лежала истерзанная печальными думами и делала вид, будто спит, принц сказал:
170
71 «…во внутренних покоях было темно и жутковато…» — страх перед темнотой в эпоху Хэйан считался свидетельством аристократической натуры, он словно бы подчеркивал ее слабость и изнеженность. Особенно полагалось бояться темноты женщинам, это производило впечатление трогательной неискушенности. В данном случае речь идет о мужчине, но страх принца перед темнотой должен был вызвать у Идзуми Сикибу сочувствие, поэтому она особо это отмечает.
77
— Ночь провели От дождя и росы в отдаленье, Так отчего Промокли до нитки к утру Рукава в изголовье?У женщины, которую все вокруг повергало в безотчетную тоску, не было настроения отвечать, она лишь молча роняла слезы в лунном свете, и, глядя на нее, принц сказал, растроганный:
— Отчего вы молчите? Или все, что я говорил, показалось вам слишком ничтожным и оскорбило ваши чувства? Мне жаль…
— Ах, я и сама не понимаю, что со мной, все чувства мои в смятении… — ответила женщина и постаралась перевести все в шутку. — Но не могу сказать, что ваши слова не достигли моего слуха. Вот, судите сами… Разве удастся мне хоть на миг забыть о рукавах в изголовье?
В таких разговорах прошла эта трогательно-печальная ночь.
«Похоже, нет человека, способного стать ей опорой», — подумал принц и, обеспокоенный, отправил к ней письмо: «Что вы теперь?..» Вот как она ему ответила:
78
«Верно, за утро Уже успели просохнуть… Да и так ли намокли? Не во сне ли тебе то привиделось? Рукава в изголовье».Песня показалась принцу занятной, тем более что ночью женщина сказала: «Разве удастся хоть на миг забыть…» И он ответил так:
79
«Полагаешь, во сне Обронил я слезу случайно, Не наяву? А я не знаю, как лечь На этот рукав в изголовье…»То ли так тронула принца красота прошедшей ночи, что чувства его переменились, то ли еще по какой причине, но только с тех пор в его сердце поселилась тревога за женщину, и, не оставляя ее своими попечениями, он частенько наведывался к ней, и чем более наблюдал за ней, тем более неискушенной в мирских делах и беспомощной она ему представлялась, беспокойные мысли постоянно терзали его, и все более нежными делались его речи.
— Здесь вы целыми днями томитесь да вздыхаете… — сказал он однажды. — Я еще не принял окончательного решения, но, может быть, вы согласились бы переехать? Говорят, по миру обо мне пошла дурная слава. Я чрезвычайно редко бываю у вас и стараюсь никому не попадаться на глаза, но люди все равно распространяют оскорбительные слухи, да и ваше обращение со мной оставляет желать лучшего — слишком часто мне приходится возвращаться домой с сокрушенным сердцем. Иногда мной овладевает такое отчаяние, что я готов решиться…
Но, наверное, я человек старого закала, мне слишком тяжело расставаться с вами… Так или иначе, впредь я вряд ли смогу навещать вас столь же часто, а уж если кто-нибудь, прослышав о нас, станет чинить препоны, то вовсе превращусь в месяц, который «путь вершит свой по небу…» [171] . Ежели ваши дни действительно полны томительной тоской, почему бы вам не переселиться ко мне? Вряд ли вам помешает присутствие в доме других дам. Наверное, я просто по натуре своей не имею склонности к тайным похождениям, во всяком случае свидания в уединенных местах не по мне. К тому же я очень одинок, ведь даже свершая молитвы, никого не допускаю в свои покои [172] . Возможность делиться с кем-то своими мыслями и чувствами скрасила бы мое унылое существование…
171
72 «путь вершит свой по небу…» — цитируется стихотворение Татибана Тадамото из антологии «Сюивакасю»: «Не забывай, // Пусть месяц скрылся в далекой // Обители туч, // Подожди, путь верша свой по небу,// Он снова явится взору». Это же стихотворение есть в «Исэ-моногатари», дан 10. «Обитель туч» в данном контексте может восприниматься как намек на то, что принц вынужден все время находиться в императорском дворце.
172
73 «…даже совершая молитвы…» — когда хозяин дома совершал молитвенные обряды в женских покоях, то есть там, где он проводил большую часть свободного времени, ему прислуживали не его приближенные мужского пола, а дамы. Разумеется, никаких фривольностей при этом не допускалось. Однако принц счел необходимым подчеркнуть, что он остается совершенно один, не допуская в свои покои даже придворных дам. Скорее всего это преувеличение, он просто хочет лишний раз подчеркнуть свою добропорядочность.