Чтение онлайн

Причем А. Н. Робинсон пишет, что «едва ли можно думать, что Петр не знал “предречений” Симеона о нем. Петр мог знать об этом от самого Симеона (когда он умер, Петру было 8 лет), от матери Натальи Кирилловны (ум. 1694 г.), от придворных. Посвященные ему стихи Симеона, несомненно, сохранялись в царском архиве». [113]

Так, будучи «окаменован в вере именем предивным» Петр Алексеевич чувствовал в себе способности нести определенную миссию, затрагивающую систему, в которой «не только и типографский шрифт, подобно покрою платья, становился показателем известного порядка идей и знаний, символом миросозерцания», [114] но и архитектурные и садово-парковые ансамбли. Действительно, что еще может пожелать для себя «сочувствующий розенкрейцерам», как ни практиковать Великое Делание по достижению Философского Камня, а затем описать свой опыт в трактате, подобно Первым Розенкрейцерам: «Они собрали в один том все, что только человек для себя пожелать, на что надеяться и о чем мечтать может; хотя мы и охотно признаем, что мир в продолжение ста лет изрядно улучшается, все же мы твердо убеждены, что наши само-истины вплоть до последнего дня непоколебимы останутся, и ничего другого не узнает мир даже в самом высшем и последнем своем возрасте, ибо наши Круги начали быть с того дня, когда Бог сказал: да будет, и кончатся, когда Он скажет: да погибни, но часы Божии бьют каждую минуту, тогда как наши – едва полные часы» [115] ? Ибо розенкрейцеры, полагали, а вслед за ними, и, по-видимому, царь Петр, что «равно как наша дверь через много лет столь чудесным образом отверзлась, должна и Европе открыться дверь, которая уже видима (ибо штукатурка удалена) и многими с вожделением ожидается». [116] Открытая европейская дверь предполагала «конкретные реформы – образовательные, церковные, правовые – и, сверх того, окрашена милленаристскими тонами: она должна возвратить мир к “состоянию Адама” или, что тоже самое к Сатурнову “золотому веку”. <> “Исповедание”, второй розенкрецерский манифест, говорит о всеобщей реформации как о предвестии великого возвращения “истины” и “света” – они окружали Адама в раю, и Бог снова пошлет их на землю перед концом мира». [117] Более того, под «златом» в розенкрейцерской алхимии «следует понимать не вещественный итог алхимической трансмутации, но духовные сокровища “золотого века” и возвращение к адамической невинности». [118] Причем к трансмутации в глобальном масштабе, уведомляло «Исповедание», настало подходящее время: «По достижении миром преддверия Субботы, завершении им своего периода, иначе – оборота, когда он спешит к своему началу, то не кто иной, как Господь Иегова, обращает ход Натуры, и тогда все, что было обретено ценою великих усилий и неустанного труда, открывается не имеющим о том ни сведения, ни даже простого понятия; тем, кто свободною волею того желает, бывает оно вчинено как бы силою, а равно и тем, кто тому противится, – дабы жизнь благочестивых облегчить от тягот и защитить от ударов непостоянной Фортуны, злым же – умножить и увеличить присущее им зло и следуемое за то наказание». [119] И, несомненно, в том числе и настроение розенкрейцеровских обращений, дали толчок к замыслу о строительстве новой столицы: «положить новое основание и возвести новую твердыню и крепость Истины, что и было бы исполнить удобнее, нежели, начав было рушить и покидать старое безобразное здание, приступить затем к расширению его преддверия, или прорубать окна в покои, или перестраивать двери и переходы, во всем повинуясь своей прихоти». [120]

Петр и его ближайшее окружение было, по-видимому, глубоко погружено в розенкрейцерское служение, имевшее и ритуальные формы. Примером тому может служить «сумасброднейший, всешутейший и всепьянейший собор», в котором большинство исследователей, как и В. О. Ключевский, видели попытки облечение «своего разгула с сотрудниками в канцелярские формы, сделать его постоянным учреждением». [121] Собор этот по описанию Ключевского «состоял под председательством набольшего шута, носившего титул князя-папы, или всешумнейшего и всешутейшего патриарха московского, кокуйского и всея Яузы. При нем был конклав 12 кардиналов, отъявленных пьяниц и обжор, с огромным штатом таких же епископов, архимандритов и других духовных чинов, носивших прозвища, которые никогда, ни при каком цензурном уставе не появятся в печати. Петр носил в этом соборе сан протодьякона и сам сочинил для него устав, в котором обнаружил не менее законодательной обдуманности, чем в любом своем регламенте». [122] Удивительно, что по описанию «в этом уставе определены были до мельчайших подробностей чины избрания и поставления папы и рукоположения на разные степени пьяной иерархии. Первейшей заповедью ордена было напиваться каждодневно и не ложиться спать трезвыми. У собора, целью которого было славить Бахуса питием непомерным, был свой порядок пьянодействия, “служения Бахусу и честнаго обхождения с крепкими напитками”, свои облачения, молитвословия и песнопения, были даже всешутейшие матери-архиерейши и игуменьи. Как в древней церкви спрашивали крещаемого: “Веруеши ли?”, так в этом соборе новопринимаемому члену давали вопрос: “Пиеши ли?” Трезвых грешников отлучали от всех кабаков в государстве; инако мудрствующих еретиков-пьяноборцев предавали анафеме. Одним словом, это была неприличнейшая пародия церковной иерархии и церковного богослужения, казавшаяся набожным людям пагубой души, как бы вероотступлением, противление коему – путь к венцу мученическому». [123] Однако Петр не был идиотом, и как бы внешне все описанное не выглядело «шутейным», на деле может оказаться всего лишь конспирацией того легендарного «Общества Нептуна», о котором в исторической литературе говорят глухо и противоречиво. Так «Большая энциклопедия. Масоны.» сообщает, что «среди русских масонов существовало предание о том, что первая масонская ложа в России была учреждена Петром Великим немедленно по его возвращении из первого заграничного путешествия… мастером стула в основанной Петром ложи был Лефорт, Гордон – первым, а сам царь – вторым надзирателем». [124] Судя по наличию устава и разработанного «конспирологического» ритуала, можно утверждать, что при Петре Алексеевиче существовала какая-то организация розенкрейцеровского толка, проводившая «алхимические мессы», [125] открытым текстом (для посвященных), и демонстративно, для избранной публики с элементами скоморошества, по большим праздникам отправляющая свои обряды. Рассмотрим еще одно описание такого ритуала В. О. Ключевским. «Раз на масленице в 1699 г. после одного пышного придворного обеда царь устроил служение Бахусу; патриарх, князь-папа Никита Зотов, знакомый уже нам бывший учитель царя, пил и благословлял преклонявших перед ним колена гостей, осеняя их сложенными накрест двумя чубуками, подобно тому как делают архиереи дикирием и трикирием; потом с посохом в руке «владыка» пустился в пляс». [126] Сделав скидку на негативную реакцию, вызванную необычным и даже кощунственным для православного человека зрелищем, все-таки посмотрим, чем на самом деле был тот Бахус, которому покланялись члены «сумасброднейшего, всешутейшего и всепьянейшего собора». Вот что пишет об этом божестве Фулканелли: «Вакх – эмблематическое божество Меркурия Мудрецов <> Что касается сосудов для вина Философов или Ртути, то их эзотерический смысл ясен и так». [127] В другом месте Фулканелли проясняет значение «крестообразной формы» и ее связь с Вакхом: «Чем чище материя, тем лучше различимы эти геометрические фигуры, который чертит всесильный Дух и Свет. Своей волей он рисует на поверхности вещества крестообразную структуру, как бы ставит на Ртуть свое философское клеймо. Отсюда сравнение ее поверхности с ячейками сети для ловли символической рыбы, с евхаристической корзиной на спине Ихтиуса римских катакомб, с яслями Иисуса, колыбелью святого Духа, воплотившегося в Спасителя человеков, с ларцом Вакха, где как считалось, храниться какой-то таинственный предмет…». [128] Прервем на этом месте длинную цитату из Фулканелли: мы узнали уже достаточно для того, чтобы понять, что происходило на петровских «алхимических мессах»: поклонение алхимическому Духу Меркурию в облике античного бога Вакха.

Далее Ключевский пишет, что «иноземные наблюдатели готовы были видеть в этих безобразиях политическую и даже народовоспитательную тенденцию, направленную будто бы против русской церковной иерархии и даже самой церкви, а также против порока пьянства: царь-де старался сделать смешным то, к чему хотел ослабить привязанность и уважение доставляя народу случай позабавиться, пьяная компания приучала его соединять с отвращением к грязному разгулу презрение к предрассудкам». [129] Однако посвященные в суть происходящего, к сожалению, не оставили заметок о том, что они на самом деле видели на этих праздниках. Вряд ли можно считать «алхимическую мессу» чем-то «народовоспитательным». Несомненно, в ней явно прочитывается негативное отношение к православной церкви, что неудивительно для розенкрейцеров, видевших христианстве причины многих зол человеческого существования. Однако, что касается порока пьянства, то понятен настрой отправлять ритуалы Вакху, античному богу вина и веселья, которым символически прикрывали алхимики Меркурия, маскируя их под «великое питие». Ибо, по сообщению Фулканелли, поклонники Вакха на самом деле пили «вино Философов» – из чаши Грааля «вино Евхаристии», «жидкий духовный огонь, растительный, живой и животворящая влага, проникающая в материальный мир». [130] К тому же как известно, Петр и ближайшие к нему лица, понимающие, о чем идет речь, не страдали пьянством. У того же Ключевского читаем: «Уцелевшие от таких побоищ с “Ивашкой Хмельницким” хворали по нескольку дней; Только Петр поутру просыпался и бежал на работу как ни в чем не бывало». [131] А вот еще одно свидетельство человека, который длительное время наблюдал жизнь двора в самой непосредственной близости от царя – путешественника и придворного живописца К. де Бруина. Он пишет, что при дворе Петра не пили «до умопомрачнения»: когда гости расходились после пышного застолья он «никого не видел слишком обремененного от напитков». [132] Своим поэтическим чутьем алхимическую суть характера Петра уловил Д. Мережковский, вложив в дневниковые записи фрейлины Ангем из третьей части «Антихрист. (Петр и Алексей)» трилогии «Христос и Антихрист» такие слова: «Исполинского роста кузнец, освещенный красным заревом горна, похож был на подземного титана… “Время подобно железу горячему, которое ежели остынет, не удобно кованию будет” – говорит царь. И, кузнец России, он кует ее, пока железо горячо… Его стихии – огонь и вода. Он их любит, как существо, рожденное в них: воду, как рыба, огонь – как саламандра. <> Иногда кажется, что в нем слились противоречия двух родных ему стихий – воды и огня – в одно существо, странное, чуждое – не знаю, доброе или злое, божеское или бесовское – но не человеческое». [133]

Кажется, что никто не обратил внимания на то, что царь Петр, следуя своим розенкрейцерским чаяниям пытался «осуществить идеал герметической реформы силами конкретного государя», [134] зная о том, что первая попытка розенкрейцеровской политико-религиозной реформы в виде «фридрихианского движения» пфальцского палатина провалилось. Тем не менее, он пошел на риск создания на месте «отсталой» Московии «розенкрейцерского государства», со своей европеизированными культурой, литературой и барочными архитектурой и искусством, храня конспирацию, традиционно приличествующую герметической тайне.

Создается ощущение, что Петр не только практиковал духовную алхимию и приближал к себе людей, близких ему по духу, но и оставил потомкам «Мемориал» об этой стороне своей деятельности – Петергофский алхимический сад. Сад, где до сих пор, «несмотря на позднейшие изменения, еще ощутим дух Строителя Чудотворного», [135] где, используя стиль и риторику эпохи барокко, преобразователь на видном месте оставил нам послание, ибо по словам Д. С. Лихачева, «одна из особенностей всех действия Петра состояла в том, что он умел придать демонстративный характер не только своей собственной фигуре, но всему тому, что он делал». [136]

Разумеется, личный вклад Петра Первого, хозяина и вдохновителя Петергофского дворцово-паркового ансамбля трудно переоценить, особенно его планомерную работу в подготовительной стадии строительства. Осознав значение парадных регулярных резиденций как неких материальных и идейных свидетельств величия Русского государства, он заблаговременно и систематически, не смотря на занятость государственными делами, продолжающиеся военные действия, уделял большое внимание всему, что связано с будущим строительством. Во время зарубежных поездок он изучает лучшие образцы европейского садово-паркового искусства, подбирает литературу, ведет переговоры со специалистами архитекторами и садовниками об условиях работы в Петербурге, организует доставку посадочного материала их центральных и южных провинций России, в том числе из Москвы и Подмосковья. Появившись вовремя, и в нужном месте, царь Петр действительно «был порождением русского барокко XVII века, в котором особенно сильны были ренессансные явления – с их склонностью к просветительству и реформаторству, к восприятию научного отношения к миру, с чувствительностью к западноевропейским влияниям, со склонностью к известному барочному “демократизму”, к синтезу наук, ремесел и искусств, к типичной для русского барокко энциклопедичностью образования». [137]

У историков есть основания полагать, что главные решения по взаиморасположению основных частей петергофского ансамбля были обдуманы Петром еще до того момента, когда в 1714 г. И. Бранштейн, а за ним А. Леблон и Н. Микетти поочередно подключались к проектированию этой резиденции. Многое строилось непосредственно по его указаниям или черновым наброскам. Петр тщательно контролировал работу архитекторов, которые развивали его замыслы. Известно, что ряд предложений А. Леблона, которого сам Петр называл «прямой диковиной», сманив его «у французского двора за громадное жалование» [138] был им отклонен «ввиду того, что опытный, но мало знакомый со специфическими местными условиями мастер не сразу оценил градостроительный размах задуманных мероприятий, их новаторскую сущность и государственное значение». [139]

В 1697 г. Петр во время Великого Посольства осмотрел парки Пруссии и Голландии, «в том числе Хет-Лоо, Хонзельярсвик, “Петербург” (усадьбу русского резидента в Голландии) и многие другие, причем интересовался именно техническими деталями садовых устройств. В 1716–1717 гг., в самый разгар строительства Петербурга и дворцов в его окрестностях, он вновь посещает большие и малые дворцово-парковые ансамбли в этих странах, а также Англии и Франции. Особый интерес он проявил к таким ансамблям как Версаль, Марли, Сен-Клу, Монбижу, Шарлотенбург, Ораниенбург. В походных журналах отмечается, что он с удовольствием провел несколько дней в Трианоне. В некоторых случаях он приобретал копии генеральных планов, чертежей водоподъемных машин для фонтанов и т. д.» [140]

Ознакомившись с его розенкрейцеровскими пристрастиями и увлечением алхимической традицией, становится ясно, что не только целями прославления Русского оружия и вводом в оборот нового аллегорического языка был озабочен Император при проектировании и строительстве главной парадной резиденции, когда в 1714–1715 гг. он развернул там полномасштабные строительные работы. Ибо «очевидно, что правитель, движимый идеями герметизма, предпочтет расположить свои монументы, храмы и города и сады таким образом, чтобы “высшая сила” смогла найти в них проявление. Из текстов явствует, что такие постройки должны быть “имитацией реальности”, “образом небосвода” или “копией вечности”». [141] В результате такого подхода к проектированию и строительству, Петергоф, как совокупность местности, природы и архитектурных объектов, незаметно превращает прогулку по старинному парку в сокровенное путешествие внутрь себя, погружает в иную реальность, указывает на проход в совершенно другой мир. Словно следуя за Цицероном Петр понимал, что «нужно иметь в своем распоряжении большое число хороших мест, хорошо освященных, расположенных в строгом порядке на некотором расстоянии друг от друга, а также изображения – действенные, яркие, волнующие, такие, что способны выйти навстречу душе и проникнуть в нее». [142] Он создал место, после посещения которого человек ощущает, что восприятие мира стало более интенсивным, ярким и легким. Подобные вещи всегда происходят там, где само Мироздание помогает человеку, особенно в тех местах, где природные объекты дополнены трудом человеческих рук. Петр I, будучи герметическим философом, используя при строительстве Петергофа уже имеющиеся ландшафтные и другие природные ресурсы, заложил в него идею отражения на местности алхимического процесса, «стремясь как можно интенсивнее населить “значимыми” объектами, придать садам учебный характер» [143] для каждого, как говаривал Г. В. Лейбниц, «кто мог получить от этого пользу». Вложив в этот механизм свое личное намерение, Петр осветил и наполнил его содержание дополнительным смыслом трансформации целой страны, с помощью известного ему некого «развивающего импульса», подталкивающего к использованию человеком внутренних дремлющих ресурсов для развития и постижения Бытия.

Если проявить немного внимания и настроиться на восприятие происходящего внутри Петергофского садово-паркового ансамбля, то можно ощутить, переступая порог этого необычного места, некое подобие иного измерения, безличное пространство, дающее свободу от мирских проблем и приглашающее заглянуть внутрь себя. Попав туда, человек начинает припоминать свою неиспользуемую повседневной жизни способность осознавать окружающее целиком, без лакун, промежутков, неясностей и неведения. Человек учится видеть всем своим существом, всем телом. Трансформация происходит очень мягко и незаметно, без шума и суеты, просто с продвижением вглубь пространства сада, когда буквально через несколько шагов ощущается, что все посторонние звуки, даже звуки проходящей неподалеку напряженной автотрассы, существуют где-то в другом измерении. Постепенно, шаг за шагом, наступает та уравновешенность восприятия, которая со временем созреет и сделается самостоятельной силой. Она как бы предписывает посетителю «читать книгу Природы», учась герметической мудрости, различая в пределах ее потаенного видения, как божественные гармонии проникают вселенную, пронзая сферы небес и погружаясь в предметы окружающего нас мира, совершая Действо, заметное только обладающим правильным зрением. В этом и состоит посыл Петергофского сада, преподносящего посетителю видение скрытого за аллегорическими намеками, упакованными в раму переработанной на барочный лад природы, Знания. Знания очищенной природы возвращенного человечеству Рая, уподобляемого в эпоху барокко наиболее совершенным образчикам регулярного сада, с его «великой визуальной риторикой и драматически щедрыми перспективами». [144] В постижении этого Знания в саду Петергофа, в отличии от многих других садов мира, присутствует совершенно явственно очерченный инициатический путь, приближающийся к некоему абсолютному, скрытому за герметической завесой смыслу. Именно поэтому так ощутим здесь особый, не на что не похожий петровский стиль, [145] насыщенный духом времени, витавшим в начале XVIII столетия над Россией.