Чтение онлайн

К моему удивлению, Рози фон Бек ни разу не сталкивалась с прелестями и удовольствиями кокаина, и мне выпала честь познакомить ее с этим дивным даром природы. Она была удивлена — «просто потрясена», как она выразилась; порошок усилил ее воображение, одновременно обострив чувства. Теперь наша нежная близость стала очень необычной; мы создавали арабески ощущений и эмоций, особые интеллектуальные фантазии, почти абстрактные по сути. И пока я судорожно хватал ртом воздух в Германии Гете, она дышала чудесами флорентийской Италии, варварских вершин, которые породили жестокие верования и желания предводителей албанских бандитов; она согревала меня пламенем безграничной страсти, а моя ответная холодность побуждала ее к еще большим духовным, а иногда и физическим рискам. По крайней мере, плоти я теперь не боялся. Мы различными способами создавали один необычайный духовный союз. Мы были единым всеразрушающим существом — жар и холод, мужчина и женщина, добро и зло. Новый вид homo sapiens, андрогинный, всемогущий, вечный.

Это был невозможный и все же естественный союз. Красоту такого равновесия, баланса мужского и женского, познал Бисмарк. Адольф Гитлер воплощал гордую мужественность, а Бенито Муссолини — духовную, женственную сторону фашистской дисциплины. Если бы их оставили в покое, думаю, они достигли бы идеала — сочетания немецкой практичности с итальянским стилем. Если бы их не стравили ничтожные соперники — тогда осуществилась бы великая мечта. Я признаю, что между этими харизматичными лидерами возникали определенные личные конфликты. Но такое всегда случается в самых блестящих брачных союзах. Они были в движении — и слишком заняты, чтобы в полной мере использовать потенциал своих различий. Я думаю, возможно, то же самое случилось со мной и Рози фон Бек. Мы были слишком сильны друг для друга. В природе таким силам, таким великим и благородным противоположностям иногда достаточно легчайшего соприкосновения — и они уже срываются с орбит и уносятся в неизвестность. Пока мы оставались наверху, вдали от обязанностей или страхов, в нашем распоряжении была целая прекрасная вселенная. Но, в конечном счете, мечтателям для выживания нужна обычная пища. Если мечтатель сопротивляется требованиям совести, он сопротивляется опыту, он сопротивляется реальности. Он теряет силу. Я твердо решил, что со мной такого никогда не случится. Конечно, я виню во всем евреев. Именно они хотели увлечь мир в пучину абстракций.

И все же этот миг блаженства навеки сохранит свое очарование.

Меня любили многие женщины. И со множеством женщин я занимался любовью. Но только три женщины стали для меня по-настоящему родными, вошли в мою плоть и кровь. Они всегда в моем сердце. Первая — Эсме, невинная, изумительная Эсме, моя милая сестра, моя маленькая девочка; вторая — миссис Корнелиус, которую я любил за ее здравомыслие и умение наслаждаться обычной жизнью; третья — Рози фон Бек.

Свет проникал сквозь щели в вагон для перевозки скота и рисовал черно-белые полосы на стенах, провонявших дезинфекцией. Я не единственный оставшийся в живых человек, который до сих пор при запахе дезинфицирующих средств начинает бояться смерти.

Другие вздрагивают при гуле самолета или хлопке автомобильного глушителя. А я — чувствуя, как пахнет в общественном туалете в пять утра. Полосы преследовали меня. Они проникали даже в корзину, сквозь веревки и опоры, оставляя линии на желтой ткани и обрисовывая звезды Сиона на мавританских коврах, которые Рози свалила внутри; сеть предзнаменований, как мне порою казалось. Иногда в дни бесконечно долгого дрейфа я читал Рози истории о Секстоне Блейке. Из них я многое узнал о ближневосточной политике и об английской семейной жизни. Они познакомили меня с проблемами империи и вызвали уважение к тем гражданам, которые взяли на себя бремя моральных трудностей. То были новые рыцари Круглого стола, несшие просвещение и христианскую этику в темные уголки мира. У Рози также нашлись старые итальянские киножурналы, в одном из которых я увидел нас с Глорией Корниш в «Асе среди асов»; в том же самом выпуске обнаружилась реклама «Пропавшего ковбоя», но, конечно, упоминание об этих фильмах было тогда не в моих интересах. Иногда я откладывал «Случай с румынским посланником» и просто следил за образами, которое создавало солнце в сетке линий и переплетений корзины. Иногда мы говорили о значении этих образов. Моя спутница настояла, чтобы я познакомил ее с более сомнительными удовольствиями гашиша и морфия. К счастью, ей не слишком понравился морфий; но она иногда не отказывала себе в гашише, обычно употребляя его с табаком после еды. Как это было удивительно — паря в небе над пустыней, прислониться к медному ограждению борта гондолы и смотреть, как нежная, почти обнаженная прекрасная женщина готовит восхитительную албанскую закуску под стук двигателя, не думая ни о каких опасностях. Я никогда не встречал подобных женщин. Ни Эсме, ни миссис Корнелиус не относились к удобствам с таким равнодушием. Я и теперь могу ощутить запах пустыни, если закрою глаза. Этот запах ни с чем нельзя сравнить — почти сладостный, почти живой. Жар африканского зверя, терпеливого монстра. Я могу почувствовать запах ее душистого пота, аромат розы, аромат ее промежности и аромат чеснока у нее изо рта, и я могу почувствовать аромат собственной спокойной мужественности. Ко мне вернулись прежние навыки, и теперь они соединились с новыми, более утонченными познаниями. Я обращался с ней, как музыкант обращается со своим инструментом, когда старается раскрыть его красоту и чувственный потенциал. Теперь я снова стал тем, кем был всегда; меня просто заставили об этом ненадолго забыть в Би’р Тефави. «Асом» Питерсом, звездой экрана; Максимом Пятницким, изобретателем динамитного автомобиля, летающего крыла и телевидения. И эль-Сахром, Ястребом Сахары. Я был тем, кем хотел быть. Мои замыслы и мое будущее вернулись. Я снова видел свои города, золотые и серебряные, белые и эбеновые, пронзающие бледную синеву вечернего неба Сахары. Я видел грядущий порядок, где всех ожидали правосудие и равенство. Я видел спасение от серых руин моей родной России, от нищеты переулков Константинополя, от убожества бараков и лачуг Алабамы и трущоб Каира. Я изложил Розе некоторые свои мысли, и она с энтузиазмом откликнулась. Мне, несомненно, следовало возвратиться с ней в Италию. Она безгранично верила своему дуче. Он был человеком из народа, поэтом и политическим деятелем с большим сердцем, как и его друг д'Аннунцио, предоставивший собственную армию в распоряжение вождя. А еще он был чувствительным человеком, который взялся за дело потому, что ненавидел бедность и страдания. И наконец, он был великим реалистом. Он понял, что итальянцы никогда не изменятся по собственной инициативе. Они нуждались в сильном, но гуманном лидере. Рози рассказала мне, что в Италии поддерживают искусства и науки.

— Дуче призывает всех нас принять участие в его благородном общественном опыте — всех! Величайшие писатели, инженеры, ученые и живописцы наших дней плечом к плечу стоят в современном Риме.

Это в точности совпадало с мнением единственного проницательного американца [619] , которого мне удалось повстречать. Когда я с ним познакомился, он был журналистом, затем прославился как поэт. Я ничего не понимал в мире. Он поддержал своих товарищей-поэтов — и этого оказалось достаточно, чтобы его посадили в тюрьму. Я сам сполна насладился ужасами острова Мэн. Борьба за справедливость и порядочность в этом мире безнадежна.

Я сказал Рози, что очень хотел бы когда-нибудь совершить путешествие в столицу нового Ренессанса. Она ответила, что меня там наверняка примут с распростертыми объятиями. Муссолини привлекал только лучших: они видели в нем истинную веру, талант и отвагу все, что сделало их самих гениями в избранных областях. Я представил этот изумительный королевский дворец, который превосходит творения римских императоров, с высокими, воздушными белыми мраморными колоннами и мерцающими полами, похожими на бассейны, простирающиеся в бесконечность. И там мы все встретимся — интеллектуалы, художники, ученые и авантюристы из разных уголков мира, представляющие множество стран и религий Земли; там мы будем обмениваться знаниями и идеями, энергично обсуждать средства, которые нужно использовать, чтобы создать подлинно цивилизованный мир.

Да, эксперимент окончился ничем, как я сказал старшему мальчику Корнелиусу, но провидцы, начавшие его, не совершили никаких ошибок. Ошибку совершили слепые реакционеры, втайне замыслившие остановить эксперимент. В теперешней Италии найдется мало людей, которые не захотели бы вернуться во времена дуче, когда они могли гордиться своим наследием, могли твердо верить в правоту своего дела. То же самое можно сказать и о Гитлере, хотя эти истории не совсем одинаковы. Я первым соглашусь, что в некоторых отношениях фюрер зашел слишком далеко. Но неужто французы были так уж ни в чем не виноваты? Кстати, что значит слово «фашист»? Это слово означает только «закон» и «дисциплина». Неужели хаос и вольности, которые мы получили сегодня, лучше закона и дисциплины? «Роллинг стоунз» не несут ответственности, сказал я ему. Было бы замечательно, если бы мы все могли скакать в Гайд-парке и выть, как суданские фанатики, и еще получать за это миллион фунтов! Он не смог ничего ответить.

Я говорил, что государство, где граждан кормят с ложечки, не просто отупляет людей, но делает их немыми. Я обнаружил, что риторика больше не входит в программу Холланд-Парка [620] . Едва ли остались в Лондоне школы, где преподают этот предмет! Мы утрачиваем реалии прошлого и его понимание. А без них мы никогда не сможем создать будущее, к которому стремимся. Почему они всегда все упрощают? Я сказал им — я могу решать сложные проблемы. Таково мое истинное призвание. Но у них ничего для меня не нашлось. Вскоре после этого я открыл свой магазин.

— Пустыня, — сказал я ей, — учит нас искусству компромисса. Иначе мы не смогли бы здесь выжить.

— Но ты не пошел бы на компромисс из принципа, эль-Сахр?

— Пустыня создает принцип компромисса. — Я улыбнулся. — Чем можно здесь управлять, в конце концов? Ливнем? Ветром?

После этого она молчала несколько минут, стоя у края корзины, положив одну руку на веревку, а другую — на ограждение борта; она была в одних только туфлях, которые делали ее чуть выше и позволяли смотреть вниз, на ровную поверхность, казавшуюся из нашего аппарата огромной бетонной плитой, усыпанной щебнем. Мне внезапно почудилось, что это основание гигантского храма, и в видении передо мной предстал масштаб Атлантиды! И только тогда, когда я смотрел на монументальные здания новых диктаторов, это видение возродилось! Они постигли духовную ценность архитектуры. Они узнали то, что знали строители великих соборов. Почему нельзя даровать трудящимся людям слабый намек на совершенство?

Моя летчица потеряла календарь, у нее остались только карты и компасы. Она знала, что сейчас, вероятно, еще июль и теперь идет, конечно, 1927 год. Что же до расстояния, которое нам следовало преодолеть, — очень скоро мы отыщем подходящее поселение, где с надлежащей осторожностью высадимся и уточним наше местоположение.

Иногда, в вечерних сумерках, мы танцевали аргентинское танго под музыку переносного граммофона.

Мы оба немного устали и страдали от неприятных ощущений, несомненно, вызванных горячим паром. Мы мечтали о прохладной воде, о том, чтобы выкупаться и вдоволь напиться. Жара доходила до ста двадцати градусов [621] . Я вспомнил о роскоши хаммама [622] ; о банях, которые мавры показали туркам. Существовали в Омане заведения, заметил я, где мужчины и женщины могли купаться вместе. Это возбудило мою спутницу, и разочаровывать ее воображение было бы нехорошо. Я описал чувственные радости паровых ванн, характер обслуги и особенности тамошних удовольствий. Это вызвало у меня удивительный, приятный трепет, который не имел ничего общего с похотью. Ощущение становилось все сильнее, по мере того как Рози открывала новые вершины сексуального экстаза и опыта. Только когда мы начали страдать от жары и от долгого пребывания на большой высоте, я решился спросить ее, какова продолжительность экспедиции. Я еще не до конца понимал научные цели ее полета.

— Мой дорогой шейх, путешествие продлится столько, сколько я захочу. Воздушный шар стоит относительно дешево. Все, что мне нужно, чтобы оправдать это путешествие перед итальянским правительством, — несколько заметок, несколько точек на карте и пара кинороликов; тогда у меня будет достаточно материалов для лекционного тура! Еще один итальянский пионер! Весело и недорого вдобавок.

По словам Рози, она уже добилась некоторого успеха, совершив в одиночестве плавание на маленьком корабле из Адена [623] в Бомбей. Она подписала контракт с миланским издателем, который хотел напечатать книгу об этом.