В людской активности кипящеймне часто видится печальноупрямство курицы сидящейна яйцах, тухлых изначально.Блажен, кого тешит затеяи манит огнями дорога;талант – сочиняет, потея,а гений – ворует у Бога.Когда мы глухо спим, и домочадцытеряют с нами будничную связь,из генов наших образы сочатся,духовной нашей плотью становясь.Что я преступно много сплю,с годами стало очевидно,и мне за то, что спать люблю,порой во сне бывает стыдно.Мой разум, тусклый и дремучий,с утра трепещет, как струна:вокруг витают мыслей тучи,но не садится ни одна.За все благодарю тебя судьба,особенно – за счастье глаз и слуха,которое мне дарит голытьбаремесленного творческого духа.Внезапное точное словослучайно прочтешь у поэта –и мир озаряется сновапотоками теплого света.Вокруг меня все так умны,так образованы научно,и так сидят на них штаны,что мне то тягостно, то скучно.Вся жизнь моя прошла в пленуу переменчивого нрава:коня я влево поверну,а сам легко скачу направо.Я раздражал собой не всякого,но многих – я не соответствовал,им тем, что жил не одинаковос людьми, с которыми соседствовал.Я жил почти достойно, видит Бог:я в меру был пуглив и в меру смел;а то, что я сказал не все, что мог,то видит Бог, я больше не сумел.На крыльях летал, колесил на колесах,изведал и книжный и каторжный труд,но старой мечте – опереться на посох –по-прежнему верен и знаю маршрут.За много лет познав себя до точки,сегодня я уверен лишь в одном:когда я капля дегтя в некой бочке –не с медом эта бочка, а с гавном.Благое и правое делоя делал в часы, когда пил,смеялся над тем, что болело,и даже над тем, что любил.Я думаю, нежась в постели,что глупо спешить за верстак:заботиться надо о теле,а души бессмертны и так.Люблю людей и по наивностиоткрыто с ними говорю,и жду распахнутой взаимности,а после горестно курю.Я смущен не шумихой и давкой,а лишь тем, что повсюду окрестпахнет рынком, базаром и лавкойатмосфера общественных мест.В сей жизни краткой не однаждыбывал я счастлив оттого,что мне важнее чувство жажды,чем утоление его.Гуляка, прощелыга и балбес,к возвышенному был я слеп и глух,друзья мои – глумливый русский беси ереси еврейской шалый дух.Никого научить не хочуя сухой правоте безразличной,ибо собственный разум точуна хронической глупости личной.Души моей ваянию и зодчествуполезны и тоска и неуют;большой специалист по одиночеству,я знаю, с чем едят его и пьют.Что угодно с неподдельным огнемя отстаиваю в споре крутом,ибо только настояв на своем,понимаю, что стоял не на том.Среди уже несчетных днейпри людях и наединезапомнил я всего сильнейслова, не сказанные мне.Судьба моя стоит на перекресткеи смотрит, как нахохленная птица;отпетой и заядлой вертихвосткев покое не сидится и не спится.Не рос я ни Сократом, ни Спинозой,а рос я – огорчением родителей.и сделался докучливой занозойв заду у моралистом и блюстителей.Стал я слишком поздно понимать,как бы пригодилось мне умениежаловаться, плакать и стонать,радуя общественное мнение.Живя в душном равновесиии непреклонном своеволии,меж эйфории и депрессиидержусь высокой меланхолии.Мне с самим собой любую встречустало тяжело переносить:в зеркале себя едва замечу –хочется автограф попросить.От метаний, блужданий, сумбурности –дарит возраст покой постоянства,и на черепе холм авантюрностиужимается в шишку мещанства.Ни мысли нет, ни сил, ни денег.и ночь, и с куревом беда.А после смерти душу денетГосподь неведомо куда.Успех мой в этой жизни так умерен,что вряд ли она слишком удалась,но будущий мой жребий – я уверен –прекрасен, как мечта, что не сбылась
4
В любви прекрасны и томление,и апогей и утомление
Природа тянет нас на ложе,судьба об этом же хлопочет,мужик без бабы жить не может,а баба – может, но не хочет.Мы счастье в мире умножаем(а злу – позор и панихида),мы смерти дерзко возражаем,творя обряд продленья вида.В любви на равных ум и сила,душевной требуют сноровкизатеи пластики и пыла,любви блаженные уловки.В политике – тайфун, торнадо, вьюга,метель и ожиданье рукопашной;смотреть, как раздевается подруга,на фоне этом радостно и страшно.