Чтение онлайн

Кислота, однако, могла быть и жестокой подругой, и лучшая иллюстрация тут – 21 апреля 1968 года, день, ознаменовавший двадцать один год пребывания Джима Остерберга на этой планете; день великолепного трипа для гитариста Stooges и ужасающего – для вокалиста.

Рон Эштон вспоминает, как в этот ветреный, солнечный день вместе с прекрасной девушкой запускал воздушного змея, оба они были слегка под кислотой и видели лица в облаках. В тот день он потерял невинность и, вернувшись в Fun House, вместе с подругой слушал новую пластинку The Byrds The Notorious Byrd Brothers. Причудливая нежность таких песен, как “Goin’ Back” или “Dolphin Smile”, прекрасно подходила к этому дню, настолько совершенному и ничем не испорченному, что Рон никогда больше не принимал кислоту, зная, что ни один будущий трип не сравнится с этим.

Не все песни на этом альбоме The Byrds были такими выдающимися; один из наименее удачных треков, “Tribal Gathering”, представлял собой достойную забвения хипповую размазню на пять четвертей, под сильным влиянием “Take Five” Дэйва Брубека. Песня бесцельно и монотонно катится, пока музыкантам не надоедает, и на восемь тактов они просто меняют бит на жесткий примитивный двухнотный рифф. Этот фрагмент ничем другим не примечательной песенки застрял в психоделизированном мозгу Рона.

Вечер должен был стать достойным продолжением дня, ведь они опять выступали в «Гранде», на разогреве у The James Gang, в то время как на афише значилась группа Cream. Как и на все тогдашние выступления, был запланирован совершенно новый сет, и Джим Остерберг заранее заезжал на неделе в клуб, чтобы привезти и водрузить перед сценой пятифутовый бензиновый бак, «играть» на котором должен был Джимми Сильвер. Ради праздника Игги закинулся двойной дозой кислоты “Owsley Orange Sunshine”. Но едва выйдя на сцену, музыканты обнаружили, что из-за ошибки подключения вместо всепобеждающего грохота из «маршалловских» усилителей доносится лишь жалкое урчание: «Звуковой эквивалент эректильной дисфункции», – с содроганием вспоминает Игги. Пришлось оборвать вступительный номер и ждать, пока починят технику. Толпа же в нетерпении принялась распевать: «“Крим” да-вай! “Крим” да-вай!»

Игги решил принять вызов. Он забрался на огромный бензиновый бак и встал в позу ренессансной статуи, «чтобы стать громоотводом для этой ненависти», в то время как толпа распевала все громче и агрессивнее. Наконец «маршаллы» вернулись к жизни, и шоу продолжалось. «Но хорошо сыграть не получилось», – говорит Игги, который, несмотря на всю свою браваду, был чрезвычайно огорчен враждебностью толпы, особенно в своем «чувствительном» галлюцинаторном состоянии.

В глубокой скорби он вернулся в Анн-Арбор и провел вечер с Дэйвом Александером и его родителями, но даже именинный чизбургер со свечкой не помог преодолеть ощущение провала. «И если я когда-нибудь готов был сдаться, то именно в тот момент. Не было стимула продолжать».

Тут, конечно, чувствительный хиппи сдался бы. Но Джим Остерберг – это вам не чувствительный хиппи. Это парень, у которого, скорее всего, получится, и ему надо было сладить с этой ненавистью.

Но как отвечать на ненависть?

Джим Остерберг говорит, что в результате он «стал бесстрашнее. Меня можно было объявлять: Человек, Которого Вы Любите Ненавидеть».

Джимми Сильвер говорит, что Джим Остерберг построил своего рода психическую защиту, броню. «Ему пришлось. Потому что эти люди ненавидели его. И существовала возможность физического нападения».

Каб Кода, приятель-музыкант и фанат, заметил, что «отказ аудитории принять это поп-арт-представление родил в нем враждебность – и он пошел напролом, физически так или иначе провоцируя публику на ответ».

Кэти Эштон, друг, а потом и подруга, заключает: «Он знал, что люди злы. Трудно было бы не начать к ним относиться соответствующим образом. Он не стремился шокировать, это вышло естественно».

Этим новым человеком, бесстрашным, неуязвимым, конфликтным, злым, был Игги Студж.

Идея альтер эго, которое начинает жить своей жизнью, не нова. Она воплотилась в готической литературе 19 века и заново завоевала популярность в послевоенной Америке, вскормившей Джима Остерберга, мальчишку, который мечтал стать «Атомным мозгом». Двадцатилетний артист столкнулся с враждебной аудиторией и, чтобы выжить, должен был призвать на помощь сверхчеловеческое альтер эго. Но, как мы знаем из бесчисленных дешевых ужастиков, альтер эго может выйти из-под контроля.

В последующие годы те, кто был близок к Джиму Остербергу, в большинстве своем научились уважать Игги Попа, как он станет себя называть. Им нравилось делить сцену с Игги или обедать с Джимом (упаси Бог перепутать). Они научились прощать Игги поведение, которое было бы непростительно для его обаятельного создателя. В конце концов, Джим Остерберг сотворил того, кто для многих является величайшим из когда-либо выходивших на сцену рок-фронтменов. Но постепенно это существо переключило на себя все внимание, уделявшееся группе, и, кроме того, нельзя игнорировать законы дешевого фильма ужасов. Как говорит Рон Эштон, «долгое время это работало: честные, цельные эмоции, которые сделали его Игги Попом. Потом оно вышло из берегов. И он не смог больше отделять представление от жизни».

Когда имя «Игги», поначалу обидная кличка, превратилось в официальный сценический псевдоним, стало ясно, что супергерою требуется особый наряд. Идея пришла Джиму, по его словам, в библиотеке Мичиганского университета, которую он все еще иногда посещал: «Я смотрел книгу о Древнем Египте. И понял: фараоны никогда не носили рубашек. И я подумал: ага, в этом что-то есть!»

Конечно, стороннему наблюдателю это покажется удивительным: Дикарь мичиганского рока черпает идею концертного костюма из тома по древней антропологии. Но так оно и было, и свидетель тому роуди группы Рой Сигер: «Мы часто собирались, накуривались и слушали рассказы Джима об антропологии и людях древности. Он страшно интересовался прошлым человечества, ранними стадиями развития, когда оно еще так близко стояло к природе, к животному миру. И совершенно явно использовал это в музыке».

Голый торс явно соответствовал дикарскому посылу The Psychedelic Stooges, но Джим решил придумать еще что-нибудь живописное в области штанов, вдохновляясь прежде всего вызывающим сценическим имиджем MC5. В начале 1968 года Stooges регулярно зависали по ночам у MC5 в «Художественных мастерских», выходящих на детройтское шоссе Джон-Си Лодж, и часто оставались сидеть с женами и подругами MC5, которые боялись стремных местных персонажей, норовивших ворваться в здание. Бекки Тайнер и Крис Ховнанина, подруги Роба Тайнера и Уэйна Крамера, преуспели в создании сценических костюмов для своих партнеров, так что Бекки вызвалась сшить Джиму концертные брюки из дешевого кожзаменителя. Методом проб и ошибок были скроены штаны, идеально подходившие к его «прекрасному телу», говорит Бекки. Получилось в облипку и с «очень, очень низкой талией – едва закрывали пах. И очень-очень тесные».

Концертные костюмы пригодились, когда The Psychedelic Stooges вышли за рамки «Гранда» и пустились в гастроли по маленьким клубам промышленной и деревенской мичиганской глубинки. Один из таких клубов, “Mothers”, открыл летом 1968 года в городишке под названием Ромео Люк Энгель. Посетив Анн-Арбор, он зашел к Джипу Холланду, у которого уже было свое агентство (а не телефонная будка) под названием “А2”, или «А в квадрате». Посмотрев на одну из их ранних «репетиций», Джип особых надежд на Psychedelic Stooges не возлагал, но все же помогал им с организацией концертов, к тому же в тот день в агентстве оказался Джимми Сильвер. Через час Джимми удалось уболтать Энгеля взять его команду на разогрев к The Jagged Edge 11 августа 1968 года.

Когда группа прибыла в клуб в фургоне, «Понтиаке» Роя Сигера, Энгель мило поболтал со славным смышленым «пареньком в узких брючках». Но как только они заиграли свою примитивную музыку, он был крайне удивлен, увидев, как тот, кого он считал техником, подошел к микрофону и запел – увы, беззвучно, потому что звук издать не получилось. Паренек с отвращением швырнул провинившийся микрофон об сцену, после чего увидел, как техник The Jagged Edge вылез на сцену, поставил микрофон на место, включил кнопку и ушел. Пытаясь спасти положение, расстроенный Игги пустился в бешеный танец перед равнодушной толпой. «Он спрыгнул со сцены и стал наскакивать на девчонок, как большая собака», – говорит Энгель, с восторгом вспоминая, как местные деревенские парни стояли в шоке, совершенно дезориентированные: их основной инстинкт «беги или дерись» был тут неприменим. Толпа была полностью парализована «этим мелким психом».

К тому моменту Игги уже скинул рубашку – и внезапно изогнулся назад в почти невозможную дугу, свой фирменный «мостик». Тут-то, не выдержав предельного натяжения, и лопнули штаны из кожзаменителя, впервые явив зрителям ту часть, которой впоследствии суждено было немало публичных выступлений. «Клуб загудел от волнения и смущения, – говорит Энгель, – и двое охранников рванулись ко мне, а я побежал искать Джимми Сильвера, чтобы прекратить концерт!»

Клуб мгновенно заполонила полиция, вызванная, как уверен Энгель, его соперником – хозяином клуба, а Игги, уже нагишом, сбежал через заднюю дверь в сопровождении Роя Сигера. Пока полиция прочесывала помещение, Джимми Сильвер вычислил начальника и, употребив все свои дипломатические способности, договорился о гарантии, что артист не будет бит разъяренными ментами, уверенными, что они накрыли какой-то гомоизвращенческий стриптиз. Тогда только Игги извлекли из фургона, где он прятался, и предали в руки правосудия.