Чтение онлайн

Изба преобразилась: печь исчезла, не было и в помине бревенчатых стен и квадратных окошек — белый камень и стрельчатые окна с мозаикой от пола и до высокого потолка. На стенах висят иконы в богатых окладах, золотые семисвечники плавят воздух и густо дымят ладаном — так, будто и не тонкие свечи горят, но языческие костры пышут. Пол устлан пушистыми коврами, а впереди, как будто в отдалении, на низком ложе возлегает женщина в золотом одеянии. Вокруг ложа на круглых столиках разной высоты разложены в подносах нарезанные яства — колбасы и окорока, дыни и арбузы.

Тихон в одной исподней рубахе до колен стоял столбом, потеряв и дар речи, и способность двигаться, он лишь переводил взгляд, да немного мотал головой.

Женщина плавно, грациозно поднялась и сделала пару шагов к нему.

— Что, Тихон Лазаревич, молчишь? Иль не по нраву? Подойди и приголубь свою милочку.

Но Тихон не мог сдвинуться с места, и поглядеть в глаза Прасковьи тоже не мог. Оттого стал разглядывать иконы, а там… свальный блуд, неуёмный пир, бабы на мужиках верхом скачут, меж собой любятся.

Тихон от стыда не знал, куда взгляд деть и перевёл его на хозяйку, на её одеяние — и понял, что его нет. И плечи, и тяжёлые груди, и покатый живот были только выкрашены золотою краской, с нанесённым поверх тёмно-красным узором, а на бёдрах, на двух тесёмках, висела лишь узкая багряная накидка.

— Ну же, Тихон Лазаревич, покажи, кто ты, барс или котёнок?

Неимоверным усилием воли барс поднял взгляд и сразу утонул в изумрудно-зелёных глазах. Он сделал неуверенный шаг, но оступился и упал на колено.

— Что ж, Тихон Лазаревич, так мне тоже любо, — сказала Прасковья и лёгким движением поставила ему на плечо ногу, затем надавила, и любовник упал навзничь.

Псалмы запели громче, а ведьма, улыбаясь, встала над самой его головой.

Проснулся Тихон резко и сразу: вот только что он то вздрагивал, то постанывал, разметавшись по постели, а вот уже сидит и оглядывается по сторонам. Изба. Никаких окон до потолка, никаких похабных икон, никакого ладана. На всякий случай слез с кровати и потрогал каменный бок печи — да, твёрдый и чуть тёплый. Стены деревянные, он даже выдернул из щели между брёвнами щепотку мха — осмотрел, понюхал, разве что на зуб не попробовал. Да нет… приснилось.

Огляделся — на столе стоит чугунок с кашей.

— Ну и со-он…

Тут дверь отворилась, и вошла Прасковья — в платке, в рубахе и юбках. Ничем не напоминала она ту ночную дьяволицу.

— Доброе утро, Тишенька. Вот я тебе молочка принесла парного.

— А-а-а… кхм, кхм, благодарствую.

— Как почивалось, котик мой ласковый?

— Благодарствую… должно быть, хорошо? — пролепетал Тихон и уловил острый взгляд хозяйки. — Очень, очень хорошо. Вот только сон мне снился странный, будто бы в церкви я…

— В церкви? Добрый сон, значит — что плохого может случиться в церкви?

— Так-то оно так…

— Садись, любый мой, я тебя кашкой попотчую.

Тихон сел, а Прасковья подала тарелку, наложила каши, сдобрила её маслом, солью, а после встала едоку за спину и начала руками его поглаживать с головы по плечам, с головы по плечам и пришёптывать на ухо:

— Тишенька, котик, котик мой.

Тихон ел, смущаясь. Всё ж непривычно вела себя хозяюшка, хоть ему было и приятно.

— Оставайся в Боброцске, котик, будешь у меня жить, молоко вместо воды пить.

— Да как же я останусь? Барин-то мой уедет.

— Вишь, не уехал же, ты ему ещё моего отвара дай, он и останется. Ты мне, Тиша, очень по сердцу пришёлся, да и Полкаша скучает.

— Полкаша? Это кто же?

— Пёс мой, один он мужчина в доме, а ты бы ему компанию составил, котик.

Тихон поперхнулся.

— Что ты, какую компанию?

— Не бери в голову, Тиша, это я так, про себя подумала. Ты кушай, котик, я тебе сметанки к обеду сделаю.

Мысли и страхи вскружились в голове Тихона:

«Котик? Неужели?»

— Я… мне… благодарствуй за угощение, нужно спешить к барину, он уж меня хватился, поди.

— Отвар мой возьми, в сенях стоит.

— Д-да, конечно.

Мушкетной пулей вылетел Тихон из хаты и бросился к дому капитан-исправника.

— Колька, Осип! — кричал вчерашний надзиратель, тарабаня в ворота.

— Кого там чёрт принёс?! Чего шумишь?!

— Это я — Тихон! Открой скорее, поговорить надо!

Колька отворил калитку.

— Ну? Потерял чего?

— Как звали Прасковьина мужа?

— Ты что, не протрезвился? Откуда я помню?

— Вспоминай давай, а то и я кое-что вчерашнее припомню, — не на шутку разозлился Тихон.

— Ладно, ладно, не ярись. — Колька вышел, затворив калитку. — Что ж, я всех упомнить должен? Он-то был не из наших, не из боброцских. Кажись, Полканом кликали.

— Полканом?! — От изумления Тихон даже подался назад, он хоть и ждал такого ответа, а всё ж надеялся на обратное.

— Вроде бы так, а что?

Но новый знакомец не ответил.

«Полканом, Полканом, Полканом», — стучало в голове столичного слуги ещё долго, пока он, потерянный, бродил по улицам.

— Тпру-у-у!!! Мать честная, это что же? — всполошился Евсей.

— Не останавливайся, езжай, — скомандовал Николай и достал из-за пояса пистолет. Так же поступил и Фёдор.

Удивительно уродливым местом теперь стали развалины церкви. Зелень трав не покушалась приближаться к холму, а голые деревья рощи стояли будто памятником скорби, и даже лучи закатного солнца не добавляли этому месту ни теплоты, ни приятности.

— Антип, а деревья когда листву потеряли?

— Не знаю, я сюда не хаживал… Дурной знак! — Староста перекрестился, разительные перемены порядком его напугали.

— Может, ну его, а поутру вернёмся? — предложил Фёдор.

— Будьте наготове, в тень не ступайте. У нас ещё час, не меньше, — уверенно ответил Николай.

Лошадь не спеша топала к холму, но не дойдя сажён двадцать, встала.

— Н-но! Пошла! — несмело скомандовал Евсей и даже стегнул кобылу вожжами, но та не двинулась.