Чтение онлайн

— Вот только с закуской у меня не густо…

— Ничего, хлеб есть и ладно…

Он разлил по первой, на сей раз поровну. Она подняла свой стакан, сказала:

— За нас с тобой, за нашу дружбу… — и одним глотком проглотила водку, даже не поморщившись.

Взяла сигарету, глубоко затянулась, облегченно, с легкой улыбкой выпустила дым, Поглядела на Павла заблестевшими глазами. Он опрокинул стакан, посидел, прислушиваясь к обжигающему комку, катящемуся по пищеводу, отломил хлеба, пожевал, сказал:

— Ты водку пьешь, как воду. Когда успела научиться при такой строгой маме?

— А я и анашу пробовала, — безмятежно откликнулась она. — Как-то накурилась на одной хазе, собралась домой идти, а из комнаты выйти не могу; весь дверной проем паутиной заплело, а посередине паук сидит, во-от такой… — она показала рукам, какой именно паук.

Действительно, увидя такого паука в дверь не пролезешь. Она кивнула на бутылку:

— Давай, еще по одной…

Павел разлил водку, она, уже явно растягивая удовольствие, принялась пить маленькими глоточками, в промежутках глубоко затягиваясь. Глаза ее вдруг странно заблестели, она больше не смотрела в пространство за спиной Павла, а смотрела теперь не отрываясь на него, щеки ее раскраснелись, дыхание ускорилось. Павел, мучаясь от неловкости, жевал хлеб. Она тихо сказала:

— Я докажу тебе, что только с тобой хочу быть… — и принялась стягивать свитер. Стянула, оставшись в белой футболке, раздраженно прошипела: — Ну, и долго ты сидеть будешь истуканом?..

Павел сорвался с места, обогнул стол, схватил ее на руки, перенес на диван. Она с совершенно пьяной улыбкой уже стягивала с себя футболку. Он еле успел запереть дверь, а она уже сидела на диване без лифчика. Впрочем, его на ней, кажется, вообще не было. Краем мужского сознания Павел отметил, что грудь у нее безупречна — две почти правильной формы выпуклости. Но что-то его останавливало, что-то мешало опрокинуть ее на диван. И тут он сообразил — возраст! Он ведь более чем в два раза старше нее. Но она сидела, полуголая и беззащитная, блестящими жаждающими глазами глядя на него. Преодолевая в себе остатки сопротивления, он медленно стянул с нее толстые шерстяные гамаши, она с готовностью опрокинулась на диван, и он, все еще не избавившись от внутреннего сопротивления, погрузился в нее, как в теплую воду тропического моря. Диван не успел скрипнуть и пяти раз, как вдруг она пронзительно и сладострастно застонала. Так повторилось несколько раз, стонала она все пронзительнее, все громче, и вдруг закричала, потом захрипела и тут же замерла. Павел подскочил, зашептал испуганно:

— Ты что? Что с тобой?..

Она приоткрыла глаза, слабым голосом спросила:

— Где я? — Павел облегченно рассмеялся.

Она широко, счастливо улыбнулась, прошептала:

— Никогда, ничего подобного не испытывала… Гос-споди!.. Это потрясающе… Мне никогда так хорошо не было… Я люблю тебя… Люблю… — голос ее замер, казалось, на самом пределе страсти.

Павел ощутил себя на седьмом небе от счастья, так хорошо ему не было с тех самых нескольких недель с Ритой; когда был жаркий май, они взбаламутили весь город, готовя митинг в защиту гласности, демократии и перестройки. Литобъединение будто в полном составе с ума сошло, все будто впали в транс; бегали по вузам, творческим организациям, агитируя за митинг, а по вечерам встречались на квартире у Риты, пили водку, не пьянея, и обсуждали то, что делалось в стране, и все яростно жаждали перемен, и безумно хотелись, чтобы перемены начались сегодня же, сейчас. Потом все расходились, а Павел оставался с Ритой…

Павел лежал на жестком, грязном, бугристом диване, голая и совершенно беззащитная Люся, сидя рядом по-турецки благостно курила сигаретку. Павел не был гигантом секса, но встать и одеться, пока она сидела голая, ему показалось бестактным. Но тут она докурила, мягко и плавно, как разнежившаяся кошечка, прилегла к нему на грудь, прижалась губами к его губам, он ответил, как мог горячее, но тут же почувствовал, что дальше этого дело не пойдет. Не отрываясь от его губ, она гладила его по груди, по животу, движения руки становились все резче, все нетерпеливее, рука спустилась ниже… Она оторвалась от его губ, спустилась ниже и он почувствовал ее губы в самом неожиданном для себя месте, она задрожала, стиснула до боли его ногу своими изящными пальчиками, которые привели его в восторг еще при первой встрече, сделала несколько энергичных сосательных движений, и тут поистине бешеная страсть накрыла его. Она торопливо, как амазонка жеребца, оседлала его и потом часа три извивалась на нем, прыгала, временами пронзительно и сладострастно кричала. Когда он, наконец, кончил, она еще долго лежала на нем, шепча:

— Боже мой… Боже мой… Что ты со мной делаешь… Я же могу умереть под тобой… Любимый мой… Ты великолепен… Господи, я всю жизнь мечтала о таком мужчине… Ты нежный, мягкий… и в тоже время сильный… О, Господи! Как ты силен…

Павел не стал поправлять ее, что это он может запросто умереть под ней, он чувствовал себя штангистом, поднявшим рекордный вес, или альпинистом, одним духом покорившим Эверест. Никогда в жизни с ним такого не было. Самое большее, на что решилась Рита на вторую ночь, когда еще пребывала в первом восторге от него, это поцеловать самый кончик, и то он тогда показал ей класс. Для Ольги он готов был все сделать, но она никогда себя так не вела, наоборот, нарочито холодно, частенько ссылаясь на усталость, вообще отказывала ему, чем вызывала у него приступы бешеного раздражения.

Люся с видимым сожалением оторвалась от него, закурила, сказала с усталой грустью:

— Надеюсь, ты понимаешь, что ты у меня первый? — Павел чуть не расхохотался гомерическим хохотом, однако, сумел сдержаться, а она продолжала с самым серьезным видом: — Мне мать настрого запретила всякую половую жизнь до совершеннолетия. Гос-споди! — она закатила глаза. — Как мне хотелось трахаться! Я буквально на стену лезла…

Павел спросил с самым невинным видом:

— А где ж ты научилась такой изощренной технике?

— Чисто теоретически подготовилась, — проговорила она серьезно.

Павел слегка подивился про себя, зачем это ей понадобилось так глупо врать? Подумаешь! Трахается лет с пятнадцати… Ну трахали ее всякие сопляки, толком не протрахивали, только распаляли желание, отчего она и на стенки лезла…

Павел ровно две недели был на седьмом небе от счастья, отдыхал только дома, Ольга ни о чем не догадывалась по своему обыкновению. Павел ссылался на то, что в бассейне много работы, он не спит ночами и сильно устает. В промежутках между дежурствами они с Люсей ходили в кино, просто бродили по берегу реки, если дни были не слишком морозными. Но вот она как-то пришла к нему на дежурство, однако, раздеваться не стала, сидела на диване, жадно куря сигарету и сосредоточенно вглядываясь куда-то в стену. Наконец резко, раздраженно, ткнула окурок в консервную банку, вскочила и бросила с высокомерной брезгливостью:

— Прощай!

Он вскочил, изумленно уставился на нее, все внутренности будто оборвались и разом ухнули в кипяток:

— Э-э… Как — прощай? В каком смысле?..

— В таком… Я ухожу…

— Куда?..

— Ухожу и все! Разлюбила я тебя. Тоже мне, гений — одиночка… Бывай… — она помахала рукой и шмыгнула в дверь.

Он догнал ее возле входной двери, обхватил сзади, мягко стараясь удержать, но она резко вырвалась, оттолкнула его, зашипела злобно:

— Отцепись! — и выскочила на улицу.

Он не побежал за ней, совсем глупо было бы выяснять отношения на глазах у толпы людей, как раз в бассейн густо шли обладатели платных абонементов. Он медленно вернулся в слесарку, сел на диван, машинально достал рукопись из сумки, но строчки плясали перед глазами, смысл ускользал.

Снова накатила жуткая, звериная, непереносимая тоска. Наверное, от такой тоски волки воют на луну черными осенними ночами… Дня три он был сам не свой, опять не спал ночами, опять было ощущение, будто в кишках засел острый зазубренный крючок, и кто-то плавно, ненавязчиво, но и, не ослабевая натяга, тянул за невидимую леску. Он пришел в литобъединение, тихонько сидел на своем месте, не ввязывался в разговоры. Люся тоже была здесь, сидела, уставясь в пол, и грызла ногти. В перерыве вместе со всеми курила в курилке, чему-то смеялась, Павел видел ее через открытую дверь, и было ему невыносимо больно. Мучительно жаль было того, что она больше не будет извиваться под ним, сладострастно стонать и шептать слова любви горячечным шепотом…

Когда расходились, она, будто ненароком, оказалась возле Павла. Он шел, сосредоточенно уставясь в снег под ногами, и с замиранием сердца ждал, что будет дальше. Она вдруг жалобно сказала:

— Мне плохо и тоскливо без тебя…

— Ты же попрощалась насовсем… — обронил он сумрачно.

— Не знаю, что на меня нашло… Паша, ну я вдруг разом тебя разлюбила! У тебя разве так не бывало?

— Я слабый человек, у меня так не бывало… — Уж если я полюблю, то полюблю навек… — он вдруг осекся, поймав себя на том, что говорит об Ольге, но при этом страстно и самозабвенно любит и Люсю.