Чтение онлайн

Со временем стало ясно, что гломерулонефрит перешел в хроническую форму. И давление повышалось всё чаще; в такие дни боль разрывала голову, застилала тёмным глаза. Приступы удавалось купировать, но Майя замечала, что после них она видит словно через стеклянную банку с водой, в которой плавают черные ошметки. А однажды со страхом поняла, что упало зрение на правом глазу: им всё виделось как через облако пыли. И сбоку стояла мутная пелена, которая, как ни моргай, никуда не исчезала…

Маме кое-как удалось достать талончик к областному офтальмологу, приезжавшему в их провинциальный городок раз в две недели. Тот оказался равнодушным мужчиной с жидкими волосами и не долеченным насморком. Он утирался марлевой салфеткой, гнусавил, и оттого ещё более непонятной становилась его речь.

– Симбтомы тревождые, хотя я бы де стал отчаиваться, – бубнил он, рассматривая ее глаза через офтальмоскоп. Попеременно включая красную, жёлтую, синюю лампы, приговаривал странным тоном: – Ага, ага… А сосудики-то дехорошо, дехорошо себя ведуд…

– Объясните, пожалуйста, это можно вылечить? – встревожилась Майя.

– Дадеюсь, что мождо, – он отвечал так неторопливо, что ей захотелось взять со шкафа большую, как суповая кастрюля, модель глаза, и треснуть его по голове. – Имеет место процесс, что дазывают «кератитис», то есть воспаледие роговицы. Я сожалею.

Врач замолчал, погрузив нос в белую салфетку, долго шмыгал носом и кряхтел.

– Я тоже сожалею, что у вас насморк, – едва сдерживая раздражение, напомнила о себе Майя. – Но скажите вы мне по-русски, что с моими глазами!

– Де дервничайте, Серебрядская, – он опасливо отпрянул и трубно высморкался, из-за чего края белой салфетки испуганно взлетели. – Вам дадо ехать в специальдую больдицу, обследоваться. Водмождо, делать операцию.

– Это платно? – быстро спросила Майя.

– Мождо по полису, только придется стоять в очереди. А в вашем случае деобходимо поторопиться. Идёт рубцовое перерождедие роговицы обоих глаз, это плохо.

– Что со мной будет?

– Боюсь, дичего хорошего. Будет бельмо, а из-за дего – полдая слепота.

Майя оглушено смотрела в стену. Там висел дурацкий плакат: тощий заяц – морда сердечком, уши лыжами и хитринка в глазах – радостно дарил медвежонку книжку в комплекте с очками. Незадачливый художник пытался намекнуть, что носить очки совсем не стыдно, но получилось нечто о вреде чтения. Майя взглянула на офтальмолога: сопя над столом, тот выписывал рецепт на капли. Отдав бумажку, посоветовал:

– Собирайте дедьги, де затягивайте. Кредит возьмите, в кодце кодцов. Здоровые глаза дороже.

Прямо из поликлиники Майя понеслась на работу к маме. Та встревожилась, но решительно сказала, что паниковать рано. Кое-какие сбережения есть, на поездку в клинику точно хватит. А если операция действительно понадобится, они будут думать дальше – и обязательно что-то придумают.

Обследование в областном центре провели быстро, и результат сперва порадовал Майю. Да, у нее действительно был хронический кератит, и врачи сказали, что при ухудшении могут пересадить ей донорскую роговицу. Но посоветовали сперва пройти новый курс консервативного лечения: вдруг поможет. Всё-таки операция – крайний метод. А время ещё есть.

Вот только никто из них тогда и предположить не мог, что его не осталось. Но не у Майи. У мамы.

Пока Майя глотала дорогостоящие лекарства, накладывала на глаза специальные компрессы и строго по часам закапывала капли, мама незаметно сгорала. Занятая уходом за дочерью, она не обращала внимания на постоянную, тянущую боль в сердце. И однажды просто потеряла сознание. Перепуганная Майя вызвала скорую, поехала в больницу вместе с мамой. И там, у дверей реанимации, кардиолог буквально сшиб ее с ног страшными, убийственными словами: «Обширный инфаркт. Шансов очень мало. Готовьтесь».

Мама продержалась четыре дня. Майю всего дважды пустили к ней. И в последний раз мама сказала: «Прости, я так виновата… Не хотела жить, когда умер твой отец, совсем о тебе не думала. И вот – выпросила себе смерть. Но так жалею теперь, так не хочу оставлять тебя одну…» И хоть как Майя пыталась её утешить, хоть как храбрилась при ней, говоря, что они обе выздоровеют и всё будет хорошо, страх будущего наползал холодным, удушливым туманом.

А после похорон пришло одиночество.

Беспощадное, жестокое, оно выглядывало из всех углов их квартиры, таилось в складках маминого халата, так и лежащего на стуле, подкарауливало в кухонном шкафу, где до сих пор стояла любимая кружка отца… Майя бродила по комнатам, чувствуя, как оно налипает серой паутиной, лезет в горло, давит на грудь. Она пыталась прогнать его: водкой и сигаретами, с помощью подруг, остававшихся с ней на ночь – но оно уходило лишь ненадолго, и всегда оставляло в доме свою безрадостную тень.

А родственники… Господи, да кому нужна слепнущая нахлебница?! Мамина сестра, пряча глаза, бормотала: «Прости, девочка, забрать не смогу. Ты же знаешь, какие зарплаты у учителей, мы своих мальчишек еле тянем…»

Майя всё понимала. Но как дальше жить? Она не представляла. Ей было семнадцать лет, беспомощных семнадцать лет, которые не могли дать ей ни жизненного опыта, ни возможности заработать на операцию. Перед ней вновь замаячил призрак слепоты. А она для Майи была хуже, чем смерть.

И неизвестно, чем бы всё это кончилось, не появись Шерман…

– Кто-то послал ему запись моего выступления, – сказала Майя.

Лера, растроганная её историей, облегченно вздохнула. Чувствовала, что самая тяжелая часть уже позади. А Серебрянская вдруг рассмеялась:

– Представляешь, Савва Аркадьевич выбил дверь в моей квартире! Приехал в пять утра и давай колотить. Соседей перебудил, а тем только дай позлословить. Наговорили ему, что, мол, в депрессии я, что, наверное, таблеток напилась, наркотиками или алкоголем отравилась, раз не открываю. А я действительно… гм… крепко выпила накануне. Спала мертвецки, не слышала, как он стучит. Ну а когда он вошёл и начал меня трясти, я спросонья зарядила ему по лбу. Очень теплая встреча получилась.

Представив это, Лера расхохоталась. Посмеявшись вместе с ней, Серебрянская продолжила:

– Знаешь, Шерман возился со мной, как с маленькой. Старался родителей заменить… Да и заменил в итоге, насколько это возможно. Он в тот год только начинал благотворительностью заниматься, едва открыл свой фонд – а тут я. Стала первой из тех, кому он пытался помочь. А когда с операцией не получилось, Савва Аркадьевич очень переживал.

– Почему – не получилось? – Лера решилась задать вопрос, который мучил её больше всего.

– Нестандартная реакция на наркоз, клиническая смерть в итоге. Торопов мне жизнь спас. Если бы не он, не сидеть бы мне сейчас с тобой, – в голосе Майи мелькнула горькая усмешка. – Потом, конечно, жуткая депрессия накрыла, жить не хотелось… Хотя ты и сама знаешь, каково это – чувствовать, как с каждым днем густеет темнота перед глазами. Будто из солнечного дня попадаешь в полнолуние, где все краски обманчивы, а вокруг лежат тени. И ты боишься сделать шаг, чтобы не упасть. А потом и луна гаснет. Ты остаёшься во мраке.