Чтение онлайн

Дед прижимал меня к себе, проводил пальцем по щеке и ерошил волосы.

— Нас сопровождали не одни только страхи, Кит. Нас манило туда. Мы все понимали, какая судьба нам уготована, и общий спуск в кромешную тьму, которой мы так боялись, нес с собой диковинную радость. И все-таки возвращаться всем вместе на поверхность, в этот славный мир, было еще радостнее. Свежее весеннее утро, пригревает солнышко, звенят птичьи трели, и мы возвращаемся, расходимся по домам тропками меж кустов боярышника…

Размахивая руками и щурясь на солнце, дед затягивал очередную песню. Потом долго, широко улыбался. А я чувствовал, как любовь к внуку (ко мне то есть) заставляет дрожать его широкую ладонь на моем плече.

— Таков уж наш мир, — говаривал он. — В нем хватает тьмы, с этим не поспоришь, но превыше ее эта радость, Кит. Наш мир залит чудесным светом.

Как-то субботним утром я проснулся раньше обычного и услышал, как за стеною напевает дед. И сразу сунул голову в щель его двери:

— Деда, что такое «монумент»?

Тот весело хмыкнул:

— Ну, как же!.. Его я тоже собирался тебе показать.

Мы потихоньку выбрались из погруженного в тишину дома и зашагали к погосту Святого Фомы. Живописное местечко: старая каменная церковь, вековые деревья, покосившиеся надгробия…

— Нам сюда, — кивнул дед.

Мы прошли узкой дорожкой между рядами надгробий и приблизились к могиле побольше, с обелиском — высокой, узкой пирамидкой. Обелиск этот и оказался «монументом», памятником жертвам несчастного случая на Стонигейтском руднике. Это случилось в 1821 году. Сто семнадцать погибших. Камень обелиска заметно истерли дожди, ветра и время, но длинный список имен еще можно было различить. Множество детских имен: мальчишки по девять-двенадцать лет. Лучи солнца, просеиваясь через кроны старых деревьев, покрыли все вокруг — и памятник, и землю вокруг, и нас самих — пятнами теней от колышущихся листьев.

— Ты только представь… — сказал дед.

Я потянулся пробежать кончиками пальцев по списку имен. И в самом начале списка увидел… У меня аж дыхание перехватило: там стояло знакомое имя.

— Джон Эскью, — прочел я, — тринадцати лет от роду.

— Вот-вот. Тут выбито немало фамилий, которые у тебя на слуху, внучек, — улыбнулся дед. — Готов?

— Наверное…

— Смотри.

Он взял мою руку и потянул вниз, к подножию монумента. Многие имена там уже почти не читались, смытые с камня потеками дождевой воды и поднимавшейся сыростью. Вырезанные в камне буквы затянули яркие, зеленые побеги мха.

Дед содрал их ногтями, и, сумев наконец разобрать последнее имя, я опять перестал дышать. Гулко ухало сердце.

— Так-то, Кит… — снова улыбнулся дед. — Твой… пра-пра-пра-прадядя. Имя у тебя из наших, из родовых.

Я пробежал по надписи пальцем: Кристофер Уотсон, тринадцати лет от роду.

Дед приобнял меня рукой.

— Да ты не горюй, Кит. Это было очень давно.

Я сковырнул оставшийся мох с подножия памятника:

«…И умереть уже не могут, ибо равны ангелам» [1] .

Дед снова улыбнулся:

— Все это лишь дает понять, что Стонигейт — твое жилище по праву поколений. Ты на своем месте, Кит.

Дед заглянул мне в глаза и тихо переспросил:

— Верно?

Я с оторопью смотрел в его собственные — темные и ласковые.

— Верно, — прошептал я наконец и снова уставился на знакомые имена. Джон Эскью, Кристофер Уотсон и длинный список покойников между нами. Дед повел меня прочь, но я то и дело оглядывался, — пока высеченные литеры моего имени не слились окончательно с замшелым камнем.

— Давным-давно мы, бывало, веселились здесь на славу, — заметил дед. — Приходили сюда по ночам, мелочь пузатая. Водили вокруг монумента хороводы и нараспев читали «Отче наш», только задом наперед. Уверяли друг друга, что так сможем увидеть лица погибших в шахте детей, которые выплывут к нам из темноты.

Дед усмехнулся, помолчал.

— Жуть одна, в общем. Мчались домой со смехом и воплями, напуганные до полусмерти. Детские шалости, видишь ли. Чем только не развлекались…

На обратном пути дед приобнял меня за плечи:

— Здорово, что вы приехали, — сказал он. — Давненько мне этого хотелось — показать тебе, откуда ты родом, откуда все мы взялись.

Помолчал еще, а потом хлопнул меня по плечу:

— Не переживай, слышишь? С тех пор мир сильно изменился.

И, подходя к дому, дед показал рукою на пустырь:

— У нас ходили всякие байки, дескать, погибшие под завалами дети частенько играют тут, у реки. Мол, мы их видели, когда тени покидали темноту. Те, кого так и не смогли извлечь из завалов и схоронить по всем правилам.

— Взаправду видели?

— Уверяли, что да. А порой мне и самому казалось, будто я их вижу. Стоило только прищуриться. В туманные дни, на закате, или в летнюю жару, когда солнце пылает, а земля будто начинает струиться… В такие дни все кругом начинает меняться, теряет очертания… — Дед рассмеялся, качая головой. — Кто знает, Кит? Молодо-зелено. Юнцом во что угодно можно поверить. Учти, давно это было…

Той ночью я долго таращился из окна своей комнаты, вглядывался в в темноту. Все пытался различить на берегу худенькие тени играющих детей. Вовсю щурил глаза, пытался что-то увидеть из-под опущенных век, — но так ничего и не увидел. Различил только два бредущих вдоль реки темных силуэта: коренастый паренек в сопровождении собаки. Джон Эскью, тринадцати лет от роду, глазами Кристофера Уотсона, тринадцати лет от роду.

Дед и показал мне, где расположено жилище семейства Эскью. Однажды мы прогуливались по самой окраине Стонигейта, где заканчивались постройки, уступая место холмам. Жаворонки взмывали ввысь с поросшего травами торфяника впереди; чайки кружили в надвигавшемся с моря тумане. Здесь протянулись узкие дорожки — мимо ржавых эстакад заброшенных линий углеподачи, вокруг полей и пастбищ, которые раскинулись до самых болот, темнеющих вдали. Повсюду разрушенные каменные ограды, рассыпавшиеся домишки, из окон которых выглядывала высокая трава. И все вокруг давным-давно поросло густым боярышником, чьи красные ягоды яркими огоньками полыхали среди густой зелени мелких листьев.

— Мальчишкой я бегал сюда за яйцами диких птиц, — рассказывал дед. — Карабкался к гнезду, совал добычу в рот и спускался назад к приятелям. Мы прокалывали яйца с двух сторон, выдували содержимое наружу и раскладывали скорлупу аккуратными рядами в ящичках с песком. Теперь это запрещено законом, а в былые годы все мы промышляли здесь этими яйцами. Только у нас были свои правила: нельзя разорять гнезда подчистую, обязательно оставь не меньше двух яиц на выводок. Эти правила позволяли птичьим семействам выживать, поколение за поколением.