Чтение онлайн

Но самое печальное, самое болезненное, самое непереносимое было то, что отказали в участие в «большой десятки», престижнейшем клубе мировых лидеров, побывать на котором полноправным членом так мечтал его мальчик.

Увы, первый раз он не смог сделать то, что пообещал. Тяжело ему было идти на встречу с его мальчиком. Когда он вошёл в кабинет, то сразу понял, как опечален его мальчик. Он не улыбнулся ему, как обычно, свой доверчивой улыбкой, а лишь коротко и сухо кивнул. И его пронзило чувство вины, вины перед его мальчиком, он чуть не заплакал, он каялся, он просил прощения, он готов был встать на колени…

Но его мальчик кротко положил свою руку ему на плечо и проникновенно сказал, как он всегда его учил, как он всегда сам делал:

— Всё пройдёт. Надо только «родину любить».

Его мальчик со скорбным и торжественным видом подвёл Пал Палыча к бархатной скамеечке, и Пал Палыч, несколько с непривычки и от волнения замешкавшись, покорно лёг на неё, сняв штаны. Невольно он вздрогнул, прямо на него надвинулось его же невероятно искажённое огромное лицо, отражённое в кривом увеличительном зеркале, которое он сам поставил, чтобы лучше видеть, насколько искренне любят родину его воспитанники. Теперь в это зеркало ему было видно, как его мальчик достаёт обломок швабры, той самой, из университетской подсобки, (он передал её его мальчику как самую главную сакральную регалию высшей власти). Его мальчик очень серьёзно и ответственно примерился, аккуратно пристроился и… «любовь» к родине началась.

Всё было просто замечательно, если не считать того, что он, то ли от нервного напряжения, то ли от неуклюжести (ведь так он любил родину в первый раз) слишком подался вперёд и буквально впечатался в зеркало. Наверное, сказалась скованность, ведь, он ждал наказания, он достоин был наказания, ведь он же подвёл, так получилось…

Но его мальчик, вместо того чтобы наказать, отблагодарил его. Он не сделал больно, он был необыкновенно нежен, заботлив и аккуратен.

Пал Палыча захлестнуло счастье, безумное, безотчётное счастье. Он плакал, он рыдал, он готов был лобызать ноги, пальцы ног его мальчика. Хотелось хоть как-нибудь, хоть так выразить, свою радость, свою благодарность, свою любовь….

Немного кольнуло, когда он выходил из, бывшего совсем ещё недавно его, кабинета. Каким-то невероятным образом все поняли, что там произошло, и как теперь «любят родину». К нему стали на грамм, на миллиграмм холоднее и равнодушнее. Удивительно, но это, казалось, совершенно внешне неуловимое изменение отношения оказалось для него очень ощутимым, как будто его обожгло дыхание лёдяной пустыни отчуждения.

Уже в машине он успокаивал себя тем, что, главное, он по-прежнему «любит родину», ну немножко не так как раньше, но ведь любит, любит, любит…. А значит он в деле. В строю. Его мальчик его не бросил, они по-прежнему вместе, они вместе «любят родину». Ну что поделать, время, неумолимое и безжалостное время — теперь его очередь «родину любить». Могло быть и хуже. Отставка. За такое могла быть и отставка. Его могли бы отстранить, оставить без «любви родины». А так… всё наладится, забудется, пройдёт. Любовь и труд — всё перетрут.

Постепенно он совершенно успокоился и сам удивился, как он просто и спокойно принял свой новый статус, нисколько больше не переживая по поводу своего нового положения. Все его мысли занял грядущий триумф над своей супругой. Наглый выскочка получил таки по заслугам! У слабака не выдержали нервы и он пару раз облажался перед камерой, перед всем светом! Один раз бросился бежать, испугавшись авиаудара, второй раз в нервном тике пожевал свой галстук.

Он был полон решимости заставить свою супругу увидеть этого негодяя в таком виде.

— Давай посмотрим телевизор — предложил он, едва переступив порог, предвкушая скорый триумф.

— Давай — ответила она с какой-то нехорошей усмешкой.

Он, бывало, заставлял её смотреть записи унижения тех, кто ей нравился, когда они, конечно, были в его власти. Поэтому его насторожил её ответ. Обычно приходилось применять силу, даже привязывать к креслу, а тут она спокойно села сама. Это было странно.

Он поставил диск, и на экране повторялось снова и снова — как наглый выскочка бежит, в безумном страхе выглядывает из под тел недоумённых охранников, как в стрессовом забытье жуёт и жуёт свой галстук.

Супруга спокойно и, как казалось, безучастно смотрела эти кадры, которые повторялись снова и снова. Казалось, она могла смотреть и смотреть это вечно. Как будто её это уже совсем не интересовало. Не было ни обычных истерик, ни обвинений его в низости, в подлости…

— Ну, что нравиться? — спросил он, несколько обескураженный.

— Нравиться. А ещё больше мне нравиться вот это кино — она с торжествующей усмешкой переключила канал, и он невольно отшатнулся.

Прямо в экран с силой шмякнулось чьё-то невероятно искажённое в пропорциях лицо. Казалось ещё чуть-чуть, и оно вывалилось бы из телевизора, пробив своим лбом жидкокристаллическую панель. По огромному, в человеческий рост, экрану пошли судороги этого расплющенного урода, настолько вдавленного своей жуткой перекошенной харей в стекло телевизора, что, казалось, его близко посаженные тусклые рыбьи глаза вытекли бы, лопнув от напряжения, если бы не прозрачная стена экрана, в которую они намертво впечатались.

— И что она смотрит? Ужасы какие-то. Извращенка — он хотел уже отвернуться и уйти, но тут он увидел на заднем фоне, за вдавленным в экран уродом, какую-то шевелящуюся над ним бесформенную грыжу, которая была отдалённо похожа, была похожа на….

Да, несмотря на жуткие искажения, которые давала спрятанная за кривым зеркалом камера, это был он, безусловно, он, он и его мальчик, совершенно узнаваемые, хоть и настолько страшные в этом ракурсе, что казались жестоко изуродованными безжалостной вивисекцией абортными плодами каких-то инфернальных мутантов, навечно запечатанные неведомым волшебником в прозрачную банку кунсткамеры.

— Что-то у вас тут всё через одно место — Николай с усмешкой посмотрел в глаза Алхимика.

— Что поделать, бывает — отведя взгляд, смущённо ответил тот. — Но масть, как раскрыла себя масть! Возможно, Вам это не понятно, но игра пока развивается просто идеально. Палка из символа отшельничества превратилась в процессе игры в символ власти. Да, порочной власти, но власти. Таким образом, взрыв теряет свою власть над, им же данной Вам, мастью. Ну а то, что такой сон, ну я же Вам уже объяснял — его влияние, искажения, враг ищет возможности прервать мою игру и снова получить власть над Вами.

— И что всё это что я видел — на самом деле так запущено?

— Даже и не знаю, как сказать. Вариантов одного сна — миллионы. Помните, как я говорил, что все эти близкие сны составляют одно облако, один кластер. Сами сны могут отличаться, как и незначительными нюансами, так и весьма существенно. Но это всё равно разные варианты одного и того же сна. Вы видно сравниваете то, что увидели сейчас с какими-то Вашими прежними преставлениями?

— Ну, да, ведь они… эти из сна… напоминают — Николай всё никак не мог сформулировать вопрос.

— Вы, наверное, хотите спросить — является ли та иллюзия, в которую Вы были только что погружены, тождественна тем иллюзиям, которые были у Вас раньше? И, да и нет. Этот вопрос мог возникнуть у Вас только потому, что сны, которые Вы видите здесь, кажутся Вам знакомыми и чем-то напоминают другие сны, бывшие у Вас раньше, до прихода сюда. Повторяю, это сны из одного кластера, разные варианты одной иллюзии, которых может быть бесконечно много.

Наступила недолгая пауза. Наконец Николай спросил: