Чтение онлайн

— Это уже третий ребенок, который не выжил в лабиринте! — орал он; его лицо побагровело, а янтарные глаза налились кровью. — Третий подряд!

Очевидно, его не волновали невинные жизни. Его волновало лишь то, что дети оказались «недостойны» стать частью семьи. Очередная пустая трата времени.

Рея не слушала его, она продолжала баюкать труп ребенка на руках в этом холодном и темном углу лабиринта. Она смотрела на его волосы цвета меда — прямые и мягкие — и гладила их, покачивая маленькое тело. Его глаза были открыты, он так и умер, и эти карие радужки теперь застывшим взглядом отвечали на её нежность. Она качала его, будто могла заставить его уснуть, будто могла проводить его в последний путь жестом ласки — крошечным проявлением нежности, способным утешить его душу.

— Маленький мой мальчик, — прошептала она, сдерживая слезы.

Кронос не должен был видеть её слез. Он бы пришел в ярость. Этот человек не выносил эмоциональной вовлеченности жены; он не одобрял её жалость, её готовность дарить любовь, её эмпатию и мягкость.

И действительно, когда он заметил, что Рея качает ребенка, шепча ему ласковые слова, он нахмурился, и на его лице отразилось нечто, похожее на отвращение.

— Прекрати этот жалкий театр, Рея! Оставь тело, мы возвращаемся домой.

Но ей хотелось остаться там. До конца своих дней. Как и всегда, с каждым ребенком, который не проходил игру. Ей хотелось остаться там с ними, держать их на руках и баюкать до тех пор, пока смерть не придет и за ней.

Со временем всё изменилось. Она начала реагировать, ей стало легче отстраняться с тех пор, как в её жизни появились Хайдес и Аполлон. Самые первые двое усыновленных детей, первые двое, кто выбрался из Лабиринта Минотавра.

Она не могла остаться там с другими мертвыми детьми и угаснуть вместе с ними, потому что это означало бы бросить малышей, которые ждали её дома — бросить их на растерзание Кроносу.

Рея, конечно, не могла открыто восстать против мужа. Он давно перестал быть тем юношей, в которого она когда-то влюбилась, и, хотя сердце не хотело этого принимать, разум кричал ей об этом каждый день на протяжении многих лет. По этой причине она была уверена: малейший жест неповиновения приведет к её изгнанию из семьи.

Кронос любил её, но он бы обошелся и без неё, если бы она встала на пути его проектов. Тех планов, которые он и его отец Уран строили для семьи Лайвли и их драгоценного Олимпа.

Всё еще прижимая ребенка к себе, она подняла голову на Кроноса. — Он еще теплый, а тебя заботит только ужин дома?

Он негромко фыркнул и, махнув рукой, безразлично отмахнулся от этой темы. — Делай как хочешь, оставайся здесь и оплакивай его. Увидимся в доме, дорогая.

Один из его громил — людей, которым платили за то, чтобы они следовали за ним повсюду и исполняли любой приказ — встал в нескольких метрах от неё. Кронос никогда не оставлял её совсем одну. Если он не мог остаться с женой сам, он приставлял доверенного человека присматривать за ней.

Каждый день Рея проживала новый траур. Ей приходилось переживать смерть той любви, которая, как она верила, была у них с Кроносом; смерть детей, о которых она всегда мечтала; и смерть собственной свободы.

Со своей стороны Кронос любил её. О да, Кронос Лайвли считал её самой красивой женщиной в мире и выставлял напоказ, как драгоценный бриллиант. Конечно, его раздражали её сострадание и избыточная доброта, но он предпочитал закрывать на это глаза.

Если бы Рее удалось убить его в ту ночь, до рассвета, он, вероятно, почувствовал бы к ней восхищение. Восхитился бы её смелостью, силой и инициативностью. Это были качества, которые он всегда ценил в ней с самого первого мгновения.

Он любил её, и так было всегда. Единственное, чего он никогда не смог бы ей простить — это вмешательство в его игры и его империю. Всё остальное? Без проблем.

Рея навсегда была связана с Кроносом и этой жизнью, потому что побег… побег не принес бы ничего хорошего.

Она не могла поступить как Гиперион и Тейя. Не могла забрать детей и покинуть Олимп, Афины, Грецию, чтобы забиться в какой-нибудь уголок мира и жить нормальной жизнью. Она жаждала этого, без сомнения, но этот проект был невыполним. Кронос остановил бы её, не дав сделать и шага, и заставил бы дорого заплатить.

Поэтому до рассвета она его убьет. Убийство было единственным способом всё это прекратить.

Хайдеса и Аполлона передадут социальным службам, которые найдут им новую семью. Больше ни один ребенок не умрет. А она, скорее всего, проведет всю оставшуюся жизнь в тюрьме. Возможно, она даже не станет защищаться. Её больше ничего не интересовало, кроме как положить конец страданиям.

Может быть, она официально сошла с ума, а может, её рассудок был ясен как никогда.

В голове звучало множество голосов. Они говорили, шептали, кричали, бормотали соблазнительные слова и рычали предостережения. Было трудно уследить за этим шумом.

«Помнишь, как ты его любила? Того парня с янтарными глазами и страстными поцелуями?»

«А что, если он тебя раскроет и убьет вместо себя?»

«Сделай это, пока он спит. Один резкий удар. У тебя получится, он ведь не бессмертный бог».

«Ты уверена, что так дашь Уильяму и Малакаю лучшую жизнь?»

«Уже погибло слишком много детей, не кажется ли тебе, что уже поздно, трусиха?»

«Еще не поздно, ты можешь спасти остальных».

Они грохотали в её сознании так настойчиво, что ей приходилось зажмуриваться и глубоко дышать, чтобы прогнать их или хотя бы убавить громкость.

Тем вечером за ужином были только она, Кронос и Аполлон.

Хайдес всё еще восстанавливался после ожогов, полученных в лабиринте; огонь пожрал левую сторону его тела, изуродовав его от виска до самой стопы. Хирургия не могла стереть шрамы, которые навсегда запечатлелись на его коже — так сказали врачи. Кронос испытывал отвращение к внешности сына, в то время как Рея в ту же ночь после несчастного случая заперлась в ванной, и её выворачивало наизнанку от боли за него.

Они ели в тишине. Кронос во главе стола — с вечно полным бокалом вина и слишком хорошим аппетитом для человека, который всего полчаса назад видел труп ребенка.

Рея сидела неподвижно напротив него. Она смотрела на мясные ребрышки на тарелке и ложку пюре. Приборы лежали на льняной салфетке, и она не собиралась к ним прикасаться. Бокал был пуст. В тот вечер ни единый глоток воды не коснулся её губ.

Аполлон ел — мало, но ел. Он не открывал рта, если только его не спрашивал отец. И каким-то образом ему всегда удавалось угодить ему, говоря именно то, что тот хотел услышать.