Игра
Шрифт:
А с рассветом заложник молился на солнце, величаво, по тигриному восходящее меж корабельных сосен, багровых, как факелы на празднике освящения Огня. И стал Алессио - баловень тверд, как камень при дороге, и заострились скулы его.
К дьяволу теперь были обращены моления его, дьявола он призывал, как раньше Бога и Угодников Его. И обручился со смертью Алессио Кавальери второй Папский легат, искавший погибели в Британии. Он стал сильнее своих мучителей, как Давид - пастух был сильнее великана - Голиафа. Но сильнее лишь духом.
Двадцать пятого сентября, ранним утром, в канун праздника хмеля, папского посланника, легата восемнадцати лет привели к воротам Глазго на сыромятном поводке.
В городе не работали - кто справлял торжество урожая, кто глазел на представление комедиантов - давали старую бретонскую драму о неверной жене, ночью покидавшую ложе постылого мужа, чтобы послушать пение соловья в саду. Потом соловей был удавлен, как пособник неверной жены, любовник погиб в дальних краях, а вероломная красавица стояла в развившейся кисее и рыдала, закрыв руками лоно…
Спектакль был прерван зычным ревом Волка у ворот:
– Эй вы, спешите видеть! Живой Папский легат на веревочке, вроде ученого медведя. Хотите, ешьте его, хотите, пейте. По дешевке отдаем! Прошу обратить внимание: папский легат - спереди невредимый, сзади почти целый! В обмен на каргу Этьенну де Фуа! Налетай, христиане!
Алессио молча выпрямился. Несмотря на стойкость он был смешон.
Доминиканская белесая сутана его испачкана была лесным сором, мелкие кудряшки фривольно выбивались из-под капюшона, пухлое лицо побледнело, как тесто.
К горлу, поверх ошейника приставлен был короткий наемничий меч.
Было ветрено и заложник ежился, подол сутаны был разорван до бедра и задран.
Девочка в истрепанной шляпке держала поводок и часто облизывала сухой рот.
Глазго безмолвствовал. На стенах показались люди - притащился и бессмертный отец Делирий Клеменс. Его выпустили парламентером, и поборник христианских правд не нашел ничего лучшего как издалека начать допрос несчастного парня.
– А бумаги ваши где? А может вы вовсе и не легат, а так себе, дрянь - человек! А не устроить ли нам расследование.
– Делирий отчаянно мешал латынь с дурным английским.
Алессио сплюнул кровь. Он предпочел почему-то французский.
– Идиот! Какие к черту бумаги… Они неграмотные. Или убейте, или спасите, - он подумал и впервые в жизни произнес - … вашу мать.
– Но цели вашего прибытия вы должны назвать - Делирий был упрям, как ишак.
– Я уполномочен расследовать причины исчезновения демонолога Иоганна фон Швердтляйна.
– раздельно выговорил Алессио.
На сем переговоры закончились.
В Глазго совещались. Командор тамплиеров решил просто: откроем ворота да выйдем малым отрядом, вроде как отбивать. Понятное дело, что в стычке херувимчика пырнут, не чужие, так свои.
Со стены на меловое лицо Алессио не мигая, смотрел врач Бартоломеус. Юноша в сутане шептал молитвы. И жадно глядел в небо, сглатывая и чувствуя кадыком сталь.
– Выводите колдунью Этьенну де Фуа!
– гаркнул шериф Глазго. И вслед за этим воплем из ворот выкатились вооруженные тамплиеры. Грянула свалка.
Лис тут же затряс обрубленной культяпкой кисти.
– Падайте - завизжала Инес и дернула ошейник, ее закололи сзади.
– Беги, дура! Иисусе!
– захрипел Алессио и рухнул на колени. Но было поздно - Волк ударил, и дальше и наемники и тамплиеры втаптывали в сочную грязь уже мертвеца - прорубленная шея Алессио ухмылялась огромной раной. Глаз был выдавлен чьим-то каблуком.
Купец Раймон, стоя за спиной тюремного врача Бартоломеуса, насторожился, как борзая. Ему не терпелось осмотреть тело.
Все было кончено за четверть часа.
Трупы обоих наемников сбросили в ров без погребения, тело легата под присмотром Бартоломеуса понесли было в город, но дорогу несущим преградил Командор Ордена и отец Делирий.
– А вот этого не надо - усмехнулся Командор, - наше дело сторона, праздник у нас. А, как говорится, живя на кладбище всех не оплачешь.
– Но, ваша милость… не по-людски - запротестовал Бартоломеус.
– Здесь я решаю, что по-людски, а что нет. В двух милях отсюда есть болотце. Самое милое, я так мыслю, для него место. Скрыто - позабыто. Бобрик, проследи.
И позже Бобрик, Раймон и Бартоломеус смотрели, как голый мертвец с чавканьем погружается в трясину. Над водными дегтярными “оконцами” звенели комары. Врач по памяти читал отходную - отец Делирий не удосужился даже отпеть мертвеца.
Раймон же поскреб крепкий затылок и непонятно пробормотал:
– Ничего страшного. Болото это даже хорошо. Дольше не протухнет.
Тем же вечером Раймон ускакал из Глазго, быстрее, чем свадебный гонец. Дела ждали его в Ньюкасле.
Когда его гнедая кобыла прорывала грудью подлесок, над Глазго поднялся густой черный дым. Горела плоть Этьенны де Фуа. Зрителей почти не было - все устали от праздника и опились свежим пивом.
Этьенна горела одна - старшая дочь ее так же не дожила до казни - может быть придушил девушку тюремщик, боясь того, что перед смертью она расскажет о его домогательствах и он потеряет место.
Обугливались и шипели на угольях ступни ведьмы. Когда Этьенна де Фуа устала приплясывать на потеху немногим “провожающим”, она повисла на медленно раскалявшейся цепи, слушая шипение собственной крови и жира, обвела затуманенным от дыма взглядом хохочущие и в то же время равнодушные рожи.
И вместе с кровью, жизнью и горячей желчью вытекло из угла старухиных губ одно слово:
– Игра.
А в Британии тянулись будничные дрязги - лорды мечтали о троне, отпускали дежурные приевшиеся шутки о Пьере Гальвестоне и принце Эдуарде, Изабо ходила заплаканная и надутая, происходили слабые стычки с шотландцами на границе.
Нетленному архиепископу Кентербери поступил анонимный донос на некоего Раймона, итальянца, который на самом деле является сатанинской креатурой во плоти, демоном Раймоном, скупщиком христианских душ по сходной цене. Причем торговец не смущаясь нисколько в базарный день приставал к дворянам на улице и явно нарывался.