Чтение онлайн

Опасаясь за исход родов, баронесса молилась в Благовещенском приделе церкви, не обращая внимание на допрос.

Кентерберийский епископ, шурша шелком парадной сутаны, зачитывал вопросы - писарь, вздыхая, строчил протокол.

Бедняжка писарь опоздал к началу судебного заседания и униженно кланяясь выслушал распекание. Ни один человек из трибунала не помнил, кто именно нанял этого скромного барашка с жеваным пергаменом и детской чернильницей на поясе.

Лицо писаря было скрыто черным раструбом клобука, его фигурка была так жалка, что один из заседателей - немец передал ему фляжку с кюммелем - тминной водкой.

– Благодарствую, - нежно шепнул писарь, - пить я уже бросил. При этом он все так же под сурдинку захихикал. Немец пожал плечами и отвернулся.

Кентербери продолжал допрашивать Раймона:

– Какой вред ты нанес людям и как ты проделал это?

– Не приносит вреда ближним только мертвый.
– осклабился Раймон.

– Чем вознаградил тебя твой суккуб за половой акт с тобой?

– Простите, ваше преподобие, но я за подобные шалости денег не беру.

– Почему дьявол совершает сделки по ночам?
– Кентербери не отступал.

– Я могу ошибаться, но, должно быть, у него бессонница.

– Умеете ли вы вызывать дождь?

– Любая нянька знает, что для этого нужно раздавить жабу.

– Сколько раз ты летал на шабаш?

– Я не еврей, чтобы справлять субботу.

– Замечал ли ты у мещанки Элизабет Гейл гусиные лапы?

– Нет. Мне было достаточно ее гусиных мозгов.

– Ты не сомневаешься в существовании ведьм?

– Нет. Я был женат.

Архиепископ шумно задышал в нос. Заседатели деликатно позевывали в рукава.

– …Итак, ты продолжаешь именовать себя Раймоном, купеческого сословия, родился в Турине, в Британию прибыл по торговым делам.

Раймон поклонился - он уже устал отвечать на этот вопрос.

Кентербери стал похож на довольного зайца. От волнения князь церкви заикался, рогатая митра бросала причудливую совсем не христианскую тень на стенную фреску Благовещения и надгробные плиты у стен.

– Действительно ли ты, так называемый Раймон, подходил к людям разного происхождения, в Ньюкасле, Глазго и на землях баронов Арундел?

– Так точно, ваше святейшество.

– Лесть здесь неуместна. Я не Папа.

– Ну, все впереди… - любезно улыбнулся Раймон - Кентербери облизнулся.

– Ты был связан с Моней Цимесом и другими завсегдатаями гостиницы “Святая Вальпурга, искушаемая баклажаном” ?
– епископ был сторонником допросов вразбивку.

– Увы, - подсудимый тяжело оперся на перильца скамьи - Заведение под названием “Святая Хродеганга, искушаемая патиссоном” мне известно. А Вальпурга… Первый раз слышу.

– Что ты покупал у твоих клиентов?

– Антиквариат, ваша честь! Сущую бижутерию.

– А вот тут у нас донос - и там ясно сказано - не безделушки, а душу. Между прочим, христианскую душу, заключенную в крещеной плоти!
– заволновался Кентербери.

– Клевета, - обиделся Раймон.
– У меня есть свидетели сделок. Я невинен, как невеста.

– Мне даже не смешно! И кто же может подтвердить твою невиновность? Кто из уважаемых граждан может поручиться за тебя?

Раймон задумчиво огладил свою ночную редкую бородку.

– Да кто угодно. Вот, хотя бы брат Алессио. Ему правда почти отрезали голову, но память у него до сих пор превосходная. Дельный мальчик. Рекомендую.

– Вы с ума… - задохнулся Кентербери, но его уже никто не слушал.

Страшно, горлом завизжала баронесса де Клер и всплеснув руками, порвала четки.

Писарь поднялся со своей скамеечки и медленно, манерно извиваясь, стянул через голову сутану.

Кошмарную маску раскисшего в болоте лица Алессио праздника ради припудрил, остатки губ жирно очертил малиновой помадой, и теперь, сорвав с головы ошалевшего Кентербери митру, дефилировал вдоль алтаря в золотистом сутенерском фрачке с фалдами едва прикрывавшими вихлявые ягодицы. Лохмотья черных чулок с искрой украшали распухшие ляжки.

Раймон приобнял мертвеца за плечо и рявкнул нечто вроде:

– Дети вдовы, ко мне!

Они вошли в часовню, не страшась святости места, безликие и размалеванные.

Девка Эстер - Посинюшка с надутыми щеками трубачки и голыми

грудями, и Моня Маммон, трясший фальшивыми пейсами, и Плакса, тоже мертвый - когда успел - с непомерно раздутым брюхом, и живым рыбьим хвостом, трепавшимся в пасти его, как второй язык. Висельник - тамплиер, где-то потерявший левую руку и нижнюю челюсть, и верткий тощий Луис с хищными испанскими усиками и бородкой клинышком.

Голая, как сама ночь, Наамах - моя Ноэми - она стала вульгарна и черства, черное мужское молоко сочилось из ее левой груди, она непристойно выгибалась на спине безголовой лошади без седла, а за ней маячил безносый, пролежавший в гробу без малого год, Корчмарь с плоскими зубами на безгубой маске трупа, хотя еще вчера я видел его живым.

Инквизиторы рванулись вон через ризницу - ни молитвы, ни святая вода не могли задержать неурочных гостей - епископа настигли на улице - вокруг несчастного клубилось, плевалось, верещало, разлагалось мучительное кодло. Кентербери поднял было руку - перекреститься, но уронил.

Раймон, Маммон, Эстер - Астарта, Наамах, Бегемот, Бальзамированный Корчмарь, Легат - бесстыдная шлюха, даже не третьего, а уже четвертого пола - переполненный гнилью и похотью…

Епископ закрыл глаза и повторял, как заведенный, молитву, словно из слов-оберегов плел кольчугу.

Я стоял за гранью круга, я звал Ноэми - но Наамах хохотала, как солдатская краля, сплетаясь на своей кобыле с Астартой в лесбийской похоти - скучной, как домашнее задание.

Маммон крутил ручку астматической шарманки, расстроенной, судя по всему, со времен Великого потопа.

Бегемот отъел Висельнику вторую руку, но удавленник не унывал, а заявил, что его повесили за сожительство с пятью тамплиерами одновременно, а руки ему и при жизни не были нужны, тут он просто, как обезьяна, употребил Легата, задрав фрачные фалды - надкрылья,

Легат стыдливо закатывал уцелевший глаз.

А Бегемот, выпучив пузо, вопил:

– Во имя хлеба и сыра и спиртанаго духа! Ам-ням!

Я отшатнулся и упал на колени - происходящее было всего лишь частью ошалевшей и фальшивой игры, даже пик сатанинского разгула был несерьезен .