Чтение онлайн

Понимая, что первейшая его как президента задача состоит в том, чтобы удержать в составе Союза пограничные рабовладельческие штаты — Кентукки, Миссури, Мэриленд и Делавэр, Линкольн был вынужден занять позиции, явно противоречившие его прежним установкам. Когда Джон Фремон, республиканский кандидат на выборах 1856 года, а ныне армейский генерал, распорядился освободить рабов в Миссури, Линкольн в самых резких выражениях отменил этот приказ. Неприятие рабства отступало перед высшей целью сохранения Союза.

Под конец первого года жестокой и кровопролитной войны Хорас Грили, редактор газеты, исповедовавшей республиканизм радикального толка, опубликовал в ней статью под названием «Мольба двадцати миллионов», в которой призывал Линкольна освободить рабов немедленно в августе 1862 года. В своем знаменитом ответном письме Линкольн четко расставил акценты. «Если бы мне удалось сохранить Союз, не освобождая ни единого раба, я бы так и сделал; если бы удалось сохранить его, кого-то освободив, а кого-то оставив на произвол судьбы, я бы так и сделал. Все мои действия в отношении рабства и цветного населения объясняются верой в то, что они помогут сохранить Союз; а если я от каких-то действий воздерживаюсь, то потому, что не считаю их полезными для сохранения Союза… С теми, кто готов пожертвовать Союзом ради сохранения рабства, я никогда не соглашусь. И с теми, кто готов пожертвовать Союзом ради уничтожения рабства, я не соглашусь никогда. Моя высшая цель в этой борьбе состоит в сохранении Союза, а не в том, чтобы сохранить либо уничтожить рабство».

Даже самое последовательное свое выступление против этого зла — историческую Прокламацию об эмансипации — Линкольн толковал не в терминах идеалов свободы и морали, но в плане военной необходимости.

Прежде всего ему необходимо было удержать Британию, чьи экономические интересы были тесно переплетены с хлопководческим хозяйством американского Юга, от официального признания Конфедерации. Понимая, что английские избиратели не потерпят выступления своего правительства на стороне рабовладения, Линкольн полагал необходимым прояснить основные причины войны.

Далее, он нуждался в чернокожих солдатах. По мере того как война становилась все более кровопролитной и с набором нового контингента в городах Севера начали возникать трудности, Линкольн в поисках живой силы обратил свои взгляды в сторону освобожденных рабов. Пожалуй, даже более того, он хотел подтолкнуть их томящихся в неволе братьев к бунту и подрыву сельскохозяйственной базы Юга, используя то обстоятельство, что белые хозяева оставили свои плантации на попечение рабов и ушли на войну.

Даже достигнув цели всей своей жизни, Линкольн чувствовал себя обязанным толковать ее просто как сугубо практический шаг, направленный к победе в войне. Как же далеко ушел он от позиции, которую сам же формулировал всего пять лет назад: наполовину свободная, наполовину рабовладельческая страна обречена на распад. Подобно де Голлю, который, возвращаясь на вершины власти под лозунгом защиты Франции, воздерживался от критики партийной системы; Рейгану, подчинившему свой консерватизм экуменическому духу, который вновь вдохнет в Америку оптимизм; Черчиллю, который перед лицом нацистской угрозы отказался от имперской риторики, — Линкольн сменил программу, и этот сдвиг позволил ему достичь успеха.

На крутых поворотах истории лидеры часто сталкиваются с необходимостью смены ориентиров и подчинения своих идеалов и позиций более широким интересам национального обновления. Из этого следует двуединый урок: во-первых, подобный сдвиг свидетельствует о понимании народной психологии, склонной с большим подозрением относиться к радикальным переменам — до тех пор, пока существующее положение не станет нестерпимым. Во-вторых, и это, возможно, еще важнее, он подтверждает, насколько важно поставить текущие политические дебаты в общенациональный контекст, поверив их общими идеалами, которые делают нацию нацией. Если политическому деятелю удастся убедить людей, что его программа базируется на ключевых ценностях народа, его шансы на успех значительно возрастают.

С другой стороны, стремясь к радикальным переменам и упуская при этом из виду общенациональные горизонты и патриотические ценности, рискуешь потерпеть сокрушительное поражение. Крестовый поход Вудро Вильсона за присоединение Америки к Лиге Наций (которую он же и создал) есть пример того, как твердая позиция оказывается совершенно неэффективной. И получилось так в значительной степени потому, что Вильсону не удалось сколько-нибудь убедительно объединить эту позицию с будущим нации.

Для того чтобы в полной мере оценить, насколько важно для политического деятеля вплести свои взгляды, как это сделали Рейган, Черчилль, де Голль и Линкольн, в широкий национально-патриотический контекст, поучительно обратиться к противоположному примеру. Вудро Вильсон потерпел сокрушительное историческое поражение именно потому, что в отличие от всех этих деятелей не сумел в годы политического забвения существенно пересмотреть свои подходы.

Никто из американских президентов в XX веке не встречался с таким афронтом во внешнеполитических делах, как Вудро Вильсон, когда сенат отказался одобрить законопроект о вступлении США в Лигу Наций, — это был роковой удар по нему как президенту и просто человеку, удар, от которого он так и не оправился.

Вильсон был прав, его оппоненты откровенно заблуждались. Убийственные межвоенные годы, возобновление конфликта между Германией и европейскими союзниками, разгоревшегося по прошествии почти двадцати лет так называемого мира, свидетельствуют об этом с полной определенностью. Правоту Вильсона подтверждает и успех дипломатической стратегии, направленной на международное сотрудничество, включая создание Организации Объединенных Наций.

Вудро Вильсон должен был победить. Он вступил в борьбу на пике популярности, приведя нацию к глобальной победе в войне. Предложив немецкому правительству проект мирного договора из 14 пунктов, Вильсон внес решающий вклад в окончание мировой бойни. И тем не менее, потерпев унизительное поражение в сенате, Вильсон, человек, прославляемый во всем мире, оказался тем самым пророком, которого нет в своем отечестве.

Вудро Вильсон начал борьбу за президентский пост буквально через несколько лет после начала политической деятельности. Будучи ректором Принстонского университета, он продемонстрировал приверженность реформам и хорошие административные качества, что сначала обеспечило ему кресло губернатора штата Нью-Джерси, а затем и Белый дом (1912). Он добился успеха на волне всеобщей поддержки реформ, поднявшейся в годы президентства Теодора Рузвельта (1901—1908). Рузвельт пошел войной против продажных политиканов и безжалостных бизнесменов, которые, объединившись, в основном и правили Америкой после Гражданской войны. Первый в истории страны президент-реформатор, Рузвельт установил жесткие стандарты в области производства и упаковки мясопродуктов, особо прославившейся своей грабительской политикой, принял ряд антитрестовских законов, направленных против монополий, установил общественный контроль над железными дорогами и национальными парками, осуществил ряд других прогрессивных начинаний. И когда его признанный преемник Уильям Ховард Тафт попытался было дать реформам Рузвельта задний ход, тот пришел в ярость. Вернувшись с африканского сафари, куда отправился, оставив Белый дом, Рузвельт преисполнился решимости заменить Тафта.

Избранный в условиях смуты, когда Тафт и Рузвельт раскололи республиканский электорат, Вильсон как реформатор чувствовал себя на коне. Блестящий оратор, он умело популяризировал свою программу национальных реформ, уступавшую разве что рузвельтовской. Первый президентский срок Вильсона был отмечен выдающимися прогрессивными переменами. В рамках курса, названного Новыми свободами, Вильсон основал Федеральную резервную систему, призванную регулировать деятельность банков, еще более ужесточил антитрестовские законы, дал избирательное право женщинам, ввел подоходный налог и систему прямых выборов в сенат, а также, что было, возможно, не столь дальновидно, инициировал запрет на продажу алкогольных напитков…