Чтение онлайн

Проблемы, связанные с евгеникой, коснулись Германии особенно остро и воспринимались частью общественности как подлежащие непременному разрешению. Причины этого, возможно, лежат в ожесточении немцев после Первой мировой войны, усугубленном позором Версальского договора и потрясениями кризиса 1929 г. После 1929 г. средств для проведения активной социальной политики не хватало, и все чаще раздавались голоса о необходимости превентивной стерилизации калек (чтобы воспрепятствовать их воспроизводству и таким образом сэкономить средства для поддержания здоровых людей, оказавшихся в нищете вследствие кризиса). В Германии был популярен тезис ОТТОМ, что в войну действует негативный отбор, и погибают лучшие, а «неполноценные» процветают в тылу (при этом игнорировался тот факт, что в заключительной стадии Первой мировой войны в немецких психиатрических лечебницах и приютах для калек вследствие систематического недоедания погибло более 70 тысяч человек). Современная война с отравляющими газами и пулеметами привела к изменению моральных масштабов, чему соответствовало и поведение людей в тылу. Люди стали забывать, что обязанностью здорового и сильного является помощь слабому и больному, а не желание выжить за его счет [557] . Даже представители прогрессистов в Германии в 1914 г. высказывались за то, чтобы тратить дефицитные средства не на душевнобольных и калек, а на здоровых людей, которые могут принести стране пользу. Такая риторика немногим отличалась от нацистской. После войны наиболее радикальные публицисты стали призывать к преодолению «устаревшей» иудео-христианской морали и к возврату к первобытным и здоровым нравам спартанцев, которые убивали больных младенцев и беспомощных стариков.

Учитывая эти настроения, нацисты стали использовать, все виды насильственного контроля над рождаемостью: стерилизацию, кастрацию, аборт, запрет брака; эти меры применялись к психическим и душевнобольным, калекам, алкоголикам, учащимся дефектологических школ, клиентам социальной помощи и благотворительности. Международный характер увлечения евгеникой никак не объясняет и не релятивирует масштабов систематической и злодейской политики нацистов в этом вопросе — эта политика вылилась не только в стерилизацию 400 тысяч людей, но и привела к убийству 200 тыс. человек в рамках программы эвтаназии. Хотя, наверное, во всех странах были и есть люди, верящие в необходимость убийства неизлечимо больных или калек, но генеральных решений, могущих привести к изменению морального климата в обществе, еще никто нигде не принимал; нацисты, впрочем, тоже не решились сделать это публично (что свидетельствует о том, настолько спорным и сомнительным такое решение казалось даже им), и действовали тайно.

Нацистские врачи-евгеники действовали не спонтанно, а на основе некоторой законодательной базы. 14 июля 1933 г. вышел «закон о предохранении от наследственных болезней подрастающего поколения» (Gesetz zur Verh"utung erbkranken Nachwuchses)\ в § 1 этого закона признавалась необходимость принудительной стерилизации наследственных больных. Решение о стерилизации мог принять врач или врачебная инстанциями осуществлялась она помимо воли пациента. В Третьем Рейхе этот закон открыл серию действий против «неполноценных в расовом отношении» людей. Первоначально нацисты ограничились лишь «рейнскими бастардами» (детьми, родившимися от цветных в период оккупации французами и бельгийцами Рейнской зоны и Рура с 1919 по 1934 гг.), которых сразу насильственно стерилизовали [558] , а также наследственно душевнобольными и преступниками-ре-цидивистами. Это не встретило какого-либо общественного противодействия. Закон о стерилизации 1933 г. имел безусловно расово-политический характер, поскольку диагнозы, предписывавшие стерилизацию, касались самых неоднозначных феноменов человеческой жизни и болезней [559] . Ни один из диагнозов не был точно описан и научно определен. В алкоголизме, например, следовало доказать еще наследуемость или ненаследуемость. Чаще всего приводившиеся диагнозы «шизофрения» и «слабоумие» до сих пор весьма трудно определить; это, скорее^ гипотезы, описывающие признаки болезни. Часто в практике стерилизации на первый план выходили немедицинские аспекты, например, «недостаточная жизнестойкость» (mangelnde Lebensbew"ahrung) [560] . Даже гипотетический риск «плохой» наследственности от 10 % до 90 % считался достаточным для стерилизации. В 1934 г. некий врач из Ростока таким образом оправдывал стерилизацию: «Сегодня нельзя, как это делали в старину, просто убить неполноценных, которые отягчают жизнь нации. Поэтому для благополучия народа следует, по возможности, уменьшить их количество» [561] .

По подсчетам Гизель Бок, за весь период нацистской диктатуры был стерилизован 1 % немецкого населения в возрасте от 16 до 50 лет [562] . По существу, начало стерилизации было первым прецедентом массовых убийств, ибо. при стерилизации женщин существовал большой риск смертельного исхода. До начала войны в Германии было стерилизовано 350 тыс. мужчин и женщин. В 1935 г. закон о стерилизации был дополнен законом об абортах в евгенических целях. У женщин стерилизация проводилась путем опасной полостной операции (женщинам перевязывали трубы, а мужчинам удаляли семенники); по некоторым оценкам, в результате операций погибло около 5 тыс. женщин [563] . Одна немка из Франкфурта, чтобы избежать стерилизации, бежала за границу; другая объявила о готовности время, оставшееся до наступления климакса, провести в изоляции, а стоимость своего содержания предложила покрыть за счет пенсии в 58.20 рейхсмарок. Суд по наследственным заболеваниям и стерилизации (EOG — Erbgesundheitsobergericht) постановил даже, чтобы недостающую после перечисления пенсии сумму в 2.50 рейхсмарок выплачивало государство. Эта дама провела в лечебном заведении закрытого типа 3 года (с 1940 г. по 1943 г.); после наступления климакса она была отпущена на свободу [564] .

В основе нацистской расовой политики лежало 4 закона: «закон о предотвращении рождения потомства, имеющего наследственные болезни», «закон о предотвращении общественно опасного рецидивизма» (Gewohnheitsverbrecher), «закон об унификации системы здравоохранения» (все — 1934 г.) и «закон о необходимости прерывания беременности по причине наследственных болезней» (1935 г.). На основе первых двух законов было стерилизовано 350 тыс. человек — тексты законов позволяли толковать их все более расширительно, и к преступникам против морали стали причислять со временем так называемых «асоциальных элементов», то есть тунеядцев, бродяг, проституток, гомосексуалистов, сектантов и цыган. Всех их помещали в концлагеря или больницы.

Нацистский закон о стерилизации наследственно больных вступил в силу с 1 января 1934 г.; на этот раз стерилизация была объявлена обязательной. В число наследственных болезней закон включал шизофрению, слабоумие, эпилепсию, врожденную слепоту, глухоту, пляску святого Витта, сильные физические отклонения и хронический алкоголизм. Этот список легко было продолжить, а число «наследственных» больных — расширить. С 1936 г. стерилизацию женщин старше 38 лет, для которых оперативное вмешательство было недопустимо, стали проводить при помощи радиоактивного излучения [565] .

Поскольку большая часть душевнобольных уже была помещена в специальные больницы, то с выходом закона о стерилизации встал вопрос о том, кого считать «слабоумными»; это было важно, так как в итоге последние составили 60 % из подвергшихся стерилизации. Немецкий союз психиатров считал «слабоумными» людей, IQ (индекс интеллекта) которых находился между полной идиотией (от 0 до 19 пунктов IQ) и имбецильностью (форма олигофрении, от 20 до 49 пунктов IQ). Исполнявшие этот закон распространяли его подчас и на дебилов (50–69 пунктов IQ). Это не было чисто научной медицинской проблемой, так как по этой классификации 10 % военнослужащих подлежали стерилизации (!), а в СА этот процент был еще выше. Естественно, слабоумие своих сторонников нацисты объясняли не расовыми проблемами, а недостатками образования. Сам по себе IQ имел весьма условное значение для диагноза, так как, и не будучи идиотом, ребенок мог не знать, чем адвокат отличается от прокурора (правильно на этот вопрос отвечали лишь 7 % нормально развитых детей), когда родился Колумб или кто такой Бисмарк, почему люди молятся или почему они должны говорить правду (на такие вопросы и не могло быть однозначного ответа, что является обязательным условием тестирования) [566] .

В увлечении нацистов вопросами наследственности и расовой чистоты было много смешного и нелепого. Ирландский драматург и писатель Сэмюэл Беккет, побывавший в Германии в 30-е гг., задавал риторический вопрос, кто такой истинный ариец? И отвечал: «он должен быть блондином, как Гитлер, стройным, как Геринг, той же сексуальной ориентации, что и Рем (тот был гомосексуалистом), и носить фамилию Розенберг (эта фамилия для немецкого уха звучит как еврейская)».

Стерилизацию использовали для преследования политических противников, которых обвиняли в «моральном слабоумии» (к подобным методам прибегали и в советских психушках). Для вынесения решений о стерилизации создали 225 судов «наследственного здоровья». Один из комментаторов закона о стерилизации писал, что чиновники в этих судах должны постоянно помнить слова Гитлера о том, что личные права человека отступают на второй план перед обязанностью сохранения и развития расы. Стерилизация была не только тяжелым уроном человеческому достоинству и религиозным убеждениям, но и тяжкой психической травмой (от ощущения человеком своей второсортности и невозможности иметь детей). Как и прочие тоталитарные режимы, нацистский режим давил на чувство вины — абсурдно, но человек должен был оправдываться и подтверждать свое право иметь детей. Поскольку законом о стерилизации оказались затронуты многие немцы, нацисты предприняли серьезные усилия для пропаганды и разъяснения этого закона. Долгие годы психиатрические лечебницы и пансионаты были закрыты для глаз общественности; теперь же они стали работать в условиях гласности и прозрачности всех своих подразделений. Стали устраивать экскурсии по психиатрическим больницам: только одну лечебницу в Мюнхене с 1933 г. по 1939 г. посетила 21 тыс. экскурсантов; им демонстрировали самые крайние случаи помешательства, и большинство зрителей с ужасом и отвращением смотрело на душевнобольных. Снимались пропагандистские фильмы, читались лекции, из которых следовало, что, если все оставить как есть, Германии угрожает наплыв идиотов. Расовое политическое пропагандистское ведомство в Берлине насчитывало 3600 сотрудников; для врачей всех специальностей организовывались курсы по расовой теории; в университетах открывались кафедры расовой гигиены; экзамены по этой дисциплине вводились для студентов всех специальностей [567] (как в свое время в СССР по истории КПСС и научному коммунизму).

Пропагандисты рассказывали о колоссальных суммах затрат на содержание психиатрических лечебниц; «комфортабельные» условия сумасшедших сравнивали с жуткими жилищными условиями немецких рабочих семей. Зрителей и слушателей исподволь подводили к мысли, что здоровые дети живут впроголодь и играют на грязных задних дворах и в подворотнях, а идиоты проживают в роскошных условиях; что здоровые дети бегают босиком по снегу, потому что у их родителей нет денег на обувь, но государство выделяет миллиарды на содержание калек и дебилов. Особый упор делался на то, что среди евреев особенно высок процент душевнобольных; за их благополучное и сытое существование должны, работая в поте лица, расплачиваться немцы.

Некоторые протестантские теологи оправдывали стерилизацию и эвтаназию тем, что Бог создал такие надличностные и надчеловеческие организации, как семья, раса и нация, с тем умыслом, что они будут стоять выше, чем отдельный человек; их существование и процветание является поэтому более важным, чем благополучие отдельных людей. В 1934 г. ряд протестантских теологов выступил даже за принудительную стерилизацию глухих и слепых (ранее она делалась им только добровольно). Даже католическая церковь и ее организация милосердия «Ка-ритас» не была полностью свободна от влияния идей евгеники, несмотря на то, что неприкосновенность человеческой жизни является одним из самых важных убеждений католиков — в этом вопросе нацистская идеология вступает в противоречие с католичеством даже сильнее, чем в вопросе с официальным антисемитизмом [568] . Тем более что папская энциклика 1930 г. о христианском браке была прямо направлена против законов о стерилизации в США.

Особое значение имела интеграция антисемитизма в евгеническую практику; хотя об антисемитизме в законе не говорилось, но евреи по умолчанию были включены в нежелательные для новой общности элементы. Общество не было против помещения в приюты «асоциальных элементов», «калек», «идиотов», «тунеядцев». В момент начала войны никто не протестовал и против «лазаретов-шлюзов», созданных военными медиками для призывников-невротиков, или против создания специальных подразделений (батальонов) для прохождения воинской службы слепыми, больными сердечно-сосудистыми заболеваниями или почками. «Симулянтам» грозили концлагерями или учреждениями для условно осужденных. Общественность безропотно приняла даже сокращение пищевых рационов для определенных групп пациентов [569] . При этом следует отметить, что снижение рационов часто предпринималось самими врачами с тем, чтобы увеличить смертность среди пациентов [570] . В конце концов, дело дошло до принуждения врачей и обслуживающего персонала принимать участие в убийствах своих пациентов.