Чтение онлайн

– Ты, конечно. А почему ты до сих пор дома не поставил телефон?Это говорил не Вадим, а Сережа. Вадим же только с заранее взятым предубеждением ко всему, что скажу я, разве что не махал на меня руками и убеждал меня, что моя уверенность в возможной моей непогрешимости результат лишь моего несовершенства.

– А кем ты станешь, если постоянно будешь искать недостатки в себе, даже и в случае откровенной твоей правоты?

– Я останусь собой.

– Сомневаюсь.

Мнение, высказываемое ими, было их проблемой. Но проявляемое ими отношение уже касалось и меня. Тем более, что они оставались уверенными в моем "несовершенстве", что оставляло их свободными для сообщения этого под любым углом кому бы то ни было. Один же скрытый вопрос моего одноклассника, поинтересовавшегося у меня вопросом о моих отношениях с Вадимом, оставил чувствительный след в моей душе. Оставлять же откровенную глупость в их головах, могущую просто так, от нечего делать, продолжать приносить мне боль, было тоже глупостью. Но выразить я мог лишь несогласие с их доводами, сказав и утвердив свою точку зрения, что я и сделал. Но их отношение, понятно, не располагало меня к дружеским чувствам по отношению к ним и в первую очередь Вадиму, так как он претендовал на правильное понимание вопроса. Сережа же просто искренне выражал свою точку зрения.

Неправильность понимания и расстановки своих акцентов при поступках ближнего я вствечал на каждом шагу. Один парень рассказал мне такую историю.

Его жена позвонила к нему на работу и сказала, что заберет ребенка из детского сада домой сама. Обладая тонкой интуицией, уходя с работы, он все-таки решил подстраховаться и зайти в детский сад за ребенком. И сделал это не зря. Жена после звонка к нему прилегла отдохнуть и, заснув, спала до его прихода с ребенком. Он стал ее укорять за ее халатность и рассказывая это мне, этот пример он приводил, как ее действительное лицо.

– Почему ты ей в вину ставишь ее отношение к тебе, когда она по отношению к тебе проявила себя заботливой? Она же сама захотела снять с тебя лишний груз забот. Разве можно ей ставить в вину бессознательность ее промаха? Ты сам можешь гарантировать незыблемую педантичность абсолютно во всем?

Он смутился.

Я шел в больницу, будучи уверенным в том, что меня там примут с распростертыми объятиями. Вызвав одно ответственное лицо, я ждал у входа его приближение.

– Здравствуйте!

– Здравствуй.

– Я написал книгу.

– Кого?

Я поперхнулся от подавляющей, чуть ли не вальяжной интонации этого вопроса и мгновенно подобрал свою открытость. Подействовало.

– Я написал книгу и принес вам ее фрагменты. Помимо них, могу поделиться своим опытом.

Выражение лица этого человека показало мне, что я поспешил с предложением помощи. Мы прошли к нему в кабинет. Он пробежал глазами по написанному, поинтересовался о двойниках. Я почувствовал, что его написанное заинтересовало.

– Давай сделаем так. Ты оставляй свои листы. Я передам их своей сотруднице. А она скажет мне о них свое мнение. Оставь свои координаты. Я написал телефон на автобусном талоне - единственном клочке бумаги под рукой, и свое имя.

– Пиши фамилию.

Было сказано так, что потом я перестал жалеть этого работника за то, что больные вынуждают его заниматься каратэ, и стал жалеть, что не поставил его на место сам.

– Она ведь по имени будет меня спрашивать, - сказал удивленно я.

Он опешил от моей сообразительности.

– Все равно пиши.

Моя интеллигентность и гармония, в которой находилась моя душа, вызвали у меня легкое игнорирование такого обращения. Они же послужили причиной того, что я не мог ему выдать в лицо сказанное. Это было бы энергетическим ударом. А этот человек был еще и старше меня. Я написал и фамилию, чтобы избежать неудобства. Мне было легче отдать. К тому же я еще был дилетантом в видах энергетических ударов в динамике жизни. Каждый выглядел по-своему и степень сознательности его наносящего и необходимость, силу и форму ответа на него я не мог определить точно. Не мог потому, что мой внутренний мир на протяжении этих полутора лет постоянно менялся вместе с суммой и набором моих знаний на единицу времени. То есть каждый новый удар я встречал новым, другим человеком, от старого у которого оставалась только открытость. Иногда как-то удавалось защититься. Иногда удавалось быстро очиститься после удара. Но выработать четкую защиту я просто не мог, так как мое внимание было не моим. А потом шел и переживал вышесказанное.

Шестого января я возвращался домой, когда увидел перед собой целый букет разноцветных полос, выходящих из моей груди. Они были в основном красного, зеленого и голубоватого цветов, каждый из которых переходил в другой посредством гамм оттенков. Одновременно с этим видением присутствовало чувство, что меня ждут в больнице. Такое конкретное чувство вызвало у меня некоторый страх, насколько зависит это чувство от сознания врача, который меня ждет, что проявляется на мне, т.к. я чувствовал, что идти мне надо к ней. Когда я пришел, она встретила меня со словами: "Я как раз изучаю ваши труды".

Я глядел на нее и видел в той любви, которая лилась из ее глаз, себя 8 лет назад, чувство любви Шри Ауробиндо, которое я уловил летом 92 года, читая его работу "Йога и ее цели", Сатью Саи Бабу. Его глаза. Единственное, чего я не мог понять - это почему в течение всего разговора я вижу только хмурящееся ее лицо, а эта любовь предстает передо мной лишь в самом конце разговора, подавая мне надежду, что следующую встречу она будет ласкать меня с самого начала встречи и до конца. Но напрасно я бежал на следующую встречу. Меня ожидал все тот же спартанский сценарий. Таким образом я не терял невинности в боях за любовь. Но, честно говоря, любовь для меня была вторичным делом. На мою беду в тех листах, что я оставил врачам была одна фраза о том, что шизофрении на деле нет. "По-моему, - писал я, - шизофрения только у тех, кто дал и продолжает давать это название болезни больным". Я поздно спохватился, вспомнив, что этот листок уже прочитан. Понятно, что эта моя ошибка не могла не сказаться на отношениях. Но поняв причину вспоминая строки из отданного - эти строки создавали мне общую неуютность, а их воспоминание обжигало мое сознание, в следующий мой приход я постарался ей объяснить то состояние души, при котором они были написаны и сгладить то отношение, которое у нее могло возникнуть после их прочтения.

Тренировки в ДОРА помогали мне существенно. В своем черном адидасе я сам себе я напоминал Брюса Ли и, вкладываясь в движения, делал их, словно выполняя его духовный завет. Но внешне в движениях я походил на него нечасто, а если и пытался ему подражать, то только в тех движениях, которые у него выглядят классическими. Однажды у отспарринговавшегося парня я попросил его боксерские перчатки и предложил его сопернику продолжить со мной поединок. Этому парню было около двадцати, может, чуть больше. Ко мне он отнесся снисходительно. Поединок, как и любое новое, забытое старое, оживил во мне массу воспоминаний, равно как и дал понять, что я уже другой человек. Теперь я не спешил бить соперника, хотя и не щадил его, когда он открывался. Я словно чего-то ждал. Противник был от меня закрыт, а его несколько презрительное отношение ко мне разжигало во мне желание его наказать, что я в себе терпеливо осаживал. Один раз я пропустил удар в голову, отчего посыпавшиеся из глаз искры и невесть откуда всколыхнувшаяся в голове чернота и неприятные преднокдаунские чувства вместе с ощущениями каких-то микрорасслоений в психике меня еще больше сконцентрировали и послужили мне предостережением. В это время взглядом в зал я выхватил то, что парни почти все пооставили тренировку и смотрят на нас, хотя на прежние спарринги внимание обращали немногие. И вскоре сбылось то, что я, оказалось, ждал. В один прекрасный момент мой противник вдруг как бы ахнул и, широко раскрыв глаза, раскрылся весь. В одно мгновение я осознал, что сейчас я благодаря своему присутствию духа вылетел из его стереотипов восприятия, и что поединок окончен. Ситуация, понятно, была не боевая, тем не менее меня поразило и в то же время не поразило, так как я знал ответ, то, что я его, раскрывшегося, не ударил. Поразило потому, что раньше бы я это сделал непременно. Сейчас же достаточно было одного понимания того, что я сильней и выиграл. То, что я и спонтанно и сознательно не ударил его, показало мне, что моя душа действительно едина с окружающим. Искра радости была такой, какую переживают пришедшие к Истине.

В это время я начал замечать, что посещения мной особенно коллективных организаций окутывают меня какой-то субстанцией, видимую мной внутренним взором. Эта субстанция, несмотря на то, что была моим полем, действовала на меня еще и независимо от самого себя. Когда я работал на огороде, ко мне откуда-то сверху выплывали новые, до того не бывшие в моем лексиконе слова: "помазание", "левиты". Собственно я осознавал, что это и есть "помазание - объединение с коллективом общем полем (духом). Дух церкви был мягким и белым. Он залечивал все мои раны и нес успокоение. Благодаря ему голоса, еще слышимые мной, некоторые из которых еще несли некоторую тревогу, стали успокаиваться. Дух спортзала нес несколько официальный и соревновательный оттенок,и дома я ощущал себя так же, как и в спортзале. Когда подходило время, я начинал чувствовать зов чего-то родного и нужного мне, несмотря на то, что и от спортзала и от церкви я был свободен. Я понимал, что это мысли людей, ждущих начала службы в церкви или парней - тренировки будоражат меня по закону Эйнштейна - о параллельности всего происходящего. Но это знание ставило передо мной и другой вопрос. Я прекрасно знал, что пастор от меня свободен. То есть, если он допускает такие неискренности по отношению ко всему залу, говоря залу о необходимости иметь страх Божий, а дома, говоря, что Бога не надо бояться, то я для него особого интереса не представляю. Если же я сейчас начну к нему и к церкви привязываться, где гарантия того, что между нами ничего не произойдет, что это не закончится потом для меня душевным срывом. Он меня оттолкнет спокойно, но смогу ли я также спокойно уйти? Я же сейчас привязывался к церкви, самопроизвольно, быстро и на расстоянии.

Я чувствовал превосходство над людьми, зная действительные источники влияния на мои действия. Но это превосходство в понимании вместе со знанием не избавляло меня от тех же влияний, и часто в отличие от беззаботных людей, осуществляющих свои желания не задумываясь, я застревал в таких противоречиях в поисках своей самостоятельности, что с радостью бы отдал свое понимание этим людям на время посмотреть, что есть что.

Как я должен был относиться к церкви, видя этот, так сказать, узаконенный Богом вампиризм, зная, что привязывая прихожан, к церкви, пастор сам остается освобожденным от нее? Зная, что подобные неискренности духовенства рождают в душах людей в лучшем случае слова: "Нет, и в церкви все не так", а в худшем случае - душевный конфликт? Послушав одну проповедь одного, наверное всемирно известного литовского пастора, русского по национальности, я тоже обратил внимание на то, что он в своих глазах унижает прихожан. Он также играл словом "омэн", а когда он просил у Бога милости уходящим прихожданам, кладущим ему пожертвования, в его словах звучала едва скрывающаяся ирония.