Чтение онлайн

— Он не выходит оттуда уже вторые сутки.

Тихо прошептала Азиза, глядя на меня…А я сижу у постели Аят, поглаживая ее ручку, глядя на забинтованную головку. Маленькая, боже мой, какая же она маленькая. Ее совсем не видно под этими бинтами. За дверью дежурит медсестра, двое врачей тоже здесь в особняке. Ребенок подключён к аппаратуре и капельнице. Какую надо иметь власть и возможности, чтобы больница приехала к тебе домой…подумала о сестре, которая точно так же лежала опутанная проводами и капельницами. Если бы у меня были такие возможности как у Ахмада. В этом мире все решают деньги и власть.

— Малышку надо обмыть, приготовить к погребению, отмолить. Имам давно ждет…

Перевела затуманенный взгляд на Азизу.

— Я не знаю, что ему сказать…Я даже не знаю как к нему подойти.

— Кроме тебя никто и не сможет. Он сутки не ел и не пил…Поговори с ним. По нашим правилам ее нужно похоронить как можно быстрее. Я посижу с Аят…сходи к нему.

Судорожно выдохнула и посмотрела на девушку.

— Сиди и не отходи от нее.

— Не отойду.

Наши взгляды встретились и, мне кажется, она думает то же самое что и я. Девочки не могли сами выйти за периметр, не могли сами открыть ворота. Кто-то был с ними. Кто-то отвел их на берег и…или оставил там или. Мне было страшно даже подумать об этом или произнести вслух.

— Хорошо…Даже попить.

— Даже попить. Обещаю.

Выдохнула, поправила платье и пошла в сторону комнаты Ахмада. Мне уже страшно, я не знаю. Что сказать ему, не знаю как утешить и можно ли вообще утешить того, кто потерял своего ребенка. Чувствуя тревожную тяжесть на сердце иду темными коридорами и понимаю, что меня все еще трясет и я сама раздавлена смертью Асии и тем, что случилось с Аят.

Приблизилась к комнате и остановилась. По спине поползли мурашки… я услыхала голос Ахмада. Его красивый хрипловатый голос. Он пел. По-арабски. Какую-то красивую песню и, судя, по мотиву это колыбельная. Повернула тихонько ручку двери — она поддалась, и я осторожно приоткрыла дверь. То, что я увидела — повергло меня в шок. Он держал мертвую девочку на руках и пел ей, носил из угла в угол и качал. Волосы всклокочены, бледный как смерть, по щекам текут слезы. И чувствуя как сжимается мое сердце, как от боли немеют пальцы и как душит его горе, его осязаемое почти физически отчаяние.

— Ахмад…, — позвала шепотом.

Он замолчал и грубо прорычал:

— Пошли вон! Все пошли вон! Я укладываю ее спать…Вы мешаете!

— Давай помогу уложить…

Тихо сказала я и он не возразил, ничего не ответил. Я осторожно подошла сзади.

— Давай положим ее на постель, укроем. Здесь прохладно…Хорошо?

Смотрит на меня обезумевшим взглядом, этими черными безднами утонувшими в соленой морской воде…Кивнул.

— Давай, вот сюда, на подушку. Она любит спать с кем-то…

Откинула угол одеяла, поправила подушку и судорожно глотая воздух посмотрела на совершенно убитого горем отца.

— Осторожно клади, чтобы не разбудить.

Подошел к постели и медленно положил, поправил ножки, укрыл одеялом. Дышит тяжело, со свистом, его руки дрожат и я сама вся дрожу, потому что не знаю, что делать дальше.

— Мама пела мне колыбельную, когда я была маленькая…Я запомнила ее еще с детства.

Хочешь я спою?

Молчит, смотрит на лицо девочки, трогает ладонью ее щеку.

— Какая ты красивая, маленькая моя…спи, никто не помешает тебе спать, никто не заберет у папы. Никто не тронет тебя.

Я содрогаюсь от ужаса, но трогаю его за плечо.

— Никто не заберет. Я спою ей песню, и она будет спать дальше, в твоей комнате.

— Правда она красивая…

— Очень красивая. Похожа на тебя.

Улыбается сквозь слезы и гладит черные волосы, разметавшиеся по подушке.

— Я обещал ей, что этим летом мы поедем далеко к океану и будем плавать на корабле. Обещал ей, что расскажу про каждую звезду на небе.

— Расскажешь…ты теперь всегда сможешь рассказать ей все что захочешь. Она услышит тебя…

— Пой! — скомандовал мне, не отводя взгляд от мертвой дочери.

— Серенькая кошечка

Села на окошечко

Хвостиком виляет

Деток подзывает

Вы мои ребятки

Серые котятки….

А он вдруг хватает руку малышки прижимает к лицу и срывается на рыдание.

— Я солгал ей…солгал.

— Не солгал. Ты обязательно расскажешь ей о звездах. Она теперь будет жить вечно. Вот здесь.

Тронула ладонью его грудь и он вдруг резко обернулся ко мне с перекошенным лицом.

— Ты пришла ее забрать?

— Нет! Я пришла…пришла, чтобы спеть ей песню, чтобы вместе с тобой последний раз посмотреть на нее, оплакать и….позволить имаму прочесть молитву по ее душе.

— Я больше никогда не увижу ее…

— Увидишь. Ты будешь видеть ее каждый день. Везде и всюду. Ты будешь слышать ее голос, будешь чувствовать ее запах. Любимые живут в нашей памяти. Они бессмертные. Позволь переодеть ее, обмыть…Позволь заняться ею.

Перевёл на меня взгляд полный адской боли, так что у меня все перевернулась внутри и показалось, что я сама сижу с разорванным сердцем.

— Это будет конец…ты понимаешь?

— Это будет начало. Отпусти ее в рай, Ахмад. Не держи ее здесь это жестоко…

— Она уйдет и я… я останусь один.

— У тебя есть Аят…ты очень ей нужен. Ты не один. У тебя есть я.

Резко посмотрел на меня, очень долго не отводя взгляда, продираюсь мне в душу этим черным и диким взглядом. А потом выдохнул:

— Я выйду через несколько минут…скажи им.

Он не захотел надевать черное. — Когда я рассказывал Асие про цвета она сказала, что черный цвет самый страшный. Что это цвет темноты, которая у них всегда перед глазами. Она всегда спрашивала меня про другие цвета, говорила, что когда я рассказываю ей о них она больше не видит темноту. Никакого черного…Только белый. Моя девочка была чистой и светлой. И я вместе с ним облачилась в белую одежду. Так поступили все, кроме Самиды вечно одетой в черное и Лами. Вслед за носилками, на которой лежало накрытое тело малышки шла вся семья. Я ожидала, что Ахмаду дадут попрощаться с ней, но у них было так не принято. После омовения тело хоронили завернутым в саван без гроба, сверху на саване лежало светло-розовое платье Асии, с переливающимися стразами. Я помнила его в ней….сердце превратилось в камень и больше не разжималось. Оно застыло и болело так, словно в нем раскрылась огромная рана. Я не представляла себе, что чувствует Ахмад, какую боль он испытывает сейчас. — Ас Салат! — произнес имам три раза. Носилки поставили на возвышение и услыхала как молятся мужчины. Со мной рядом стояла Азиза и я крепко держала ее за руку, иногда мы смотрели друг на друга и я видела как из ее темно-карих глаз катятся слезы. — Они совершают намаз, читают погребальную молитву джаназа. Теперь мы останемся здесь, а мужчины понесут ее на кладбище. — И… и что будет происходить дальше? — До спуска тела в могилу его три раза приостанавливают у самой могилы, а перед самим спуском приподнимают как можно выше вверх — и тем самым как бы препоручают вышним силам. Когда умершего кладут на землю, голова его должна быть повёрнута в сторону киблы. В могилу тело опускается ногами вниз в сторону Киблы, а когда женщину опускают в могилу, над ней держат покрывало, чтобы мужчины не смотрели на её саван. У могилы собираются исключительно мужчины, женщины оплакивают дома. Опускают тело в могилу только мужчины (обычно родственники), даже если это тело женщины. В могилу бросают горсть земли, говоря на арабском языке айят из Корана (2:156), в переводе означает: «Все мы принадлежим Богу и возвращаемся к Нему». Засыпанная землёй могила возвышается в виде холмика над уровнем земли на четыре пальца. Затем могилу поливают водой, семь раз бросают на неё по горсти земли и читают молитву айят из Корана (20:57), в переводе означает: «Из Него мы сотворили вас и в Него возвращаем вас, из Него изведем вас в другой раз»*1 (выдержка из википедии) — И я не могу с ней попрощаться? — Ее душа здесь с нами. Ты можешь прощаться с ней каждый день… а тело лишь оболочка. Я ждала, когда ОН вернется. Наверное, впервые мне хотелось быть рядом с ним. Впервые не хотелось закрыться у себя, спрятаться от него. Потому что я никогда в жизни не видела такой скорби. И это не жалость, это нечто запредельное и невероятно беспомощное. Когда понимаешь, что не можешь ничем облегчить боль человека, не можешь ему помочь. Ахмад не вернулся в комнату. Я ждала до полуночи…. А потом пошла к Аят. Я хотела убедиться, что у нее все хорошо. Врачи говорили, что травма опасна, что они не могут сказать когда девочка придет в себя. На это могут уйти дни и недели, а потом только можно будет понять последствия. Пока что ее состояние стабильно тяжелое. Обнадеживает слово «стабильно». Прошла мимо комнаты девочек и остановилась…Этот звук. Он ни на что не похож. Точнее, я поняла, что это. Поняла и быстрыми шагами подошла к двери. Но не решилась ее открыть. Рука застыла у самой ручки. Это был голос Ахмада. Он что-то говорил по арабски, срывающимся на рыдания голосом. Я все же приоткрыла тихонько дверь и увидела его сидящим на коленях перед игрушками. Голова опущена, волосы упали на лицо, большие руки дрожат. Медленно подошла сзади. Не знаю как я решилась, как осмелилась, но мои ладони легли на его плечи и он рывком обернулся ко мне, обнял мои колени. Я опустилась вниз, на пол, обхватила его голову руками, прижимая к себе. Мне было нечего ему сказать. Любое мое слово не могло ничего изменить и не могло исцелить. Я лишь гладила его по волосам, прикасалась к шраму на лице, перебирала пряди на затылке. А он плакал. Как ребенок. И не было в этом ничего отталкивающего, ничего, что вызвало бы презрение или отторжение. Наоборот еще никогда Ахмад не казался мне настолько человеком как сейчас. Никогда он еще не был близок ко мне. — Я не был рад их рождению. Я месяцами не входил в детскую. Я не понимал почему Аллах наказывает меня настолько, что именно мои дети слепы…А мои жены мертвы. — Но ведь все изменилось? — Да…все изменилось. В какой-то момент я вдруг понял, что живу только ради них. Ради чего мне теперь жить… Обхватила его лицо руками и приподняла, заставляя смотреть на себя. — Твоя вторая дочь… — Она тоже умрет… — НЕТ! — горячо возразила я, — НЕТ! Она не умрет. Она уже выжила. Надо верить в хорошее, наши мысли материальны. Нельзя думать о плохом, нельзя поддаваться отчаянию. — Когда-то один маленький мальчик верил…Он верил, что все будет хорошо, что солдаты хорошие, что они не тронут женщин и детей. Он ошибся…Они насиловали женщин и девочек на глазах у их сыновей, они пытали и издевались над стариками, выкалывали им глаза и вытаскивали кишки из их животов. Одну из женщин изнасиловали на трупе ее убитого отца, а девочку…девочку терзали на глазах у деда. Потом им обоим отрезали головы, как свиньям на бойне. Мальчик все это видел, видел как убивали его мать, как убивали братьев….он спрятался, думал его не найдут. А его нашли. Его пытали каленным железом, тушили об его кожу окурки, жгли его половые органы, били ногами и палками. Он чудом выжил…. С тех пор он не верит в хорошее. Он разучился верить. Его сделали уродом, кастратом и моральным чудовищем. Я знала о ком он говорит…он говорит о себе. Этот мальчик он. Маленький Ахмад ибн Бей. Вот что с ним сделали. Мои пальцы вытерли слезы с его щек, провели по скулам. Дотронулись до шрама. Он дернулся, но я не убрала руку. Повторила кружевной узор из рытвин и узлов, потом подалась вперед и прижалась к шраму губами. Нежно прошлась вдоль щеки. Большое тело мужчины дрожало от моих прикосновений. Он молчал, позволяя мне трогать, гладить, зарываться в его волосы. — Мальчик превратился в красивого мужчину…у него родились дети несмотря ни на что… и он умеет сострадать и плакать. А значит у них ничего не получилось. Добро побеждает зло… — Разве это не уродство? Схватил меня за руку и прижал к своей щеке. — Красота в глазах смотрящего…не тебе судить о красоте. Пойдем в спальню, Ахмад…хочу гладить твои волосы и смотреть на звезды. Это была первая ночь когда он лежал на моей груди и мы молчали до самого утра. Первая ночь, когда мне не хотелось сбросить его руки, не хотелось уйти к себе, убежать от него, спрятаться. Мне хотелось быть рядом. *** А утром, во время завтрака он вдруг встал во весь рост и громко сказал. — По окончании траура я хочу жениться. И посмотрел не на меня… а на Лами. Несколько секунд она ошарашено ковырялась в тарелке, а потом триумфально улыбнулась. А я медленно погрузилась в грязное болото разочарования.

— Я женюсь на Аллаене. Обряд никах будет совершено сразу после истечении траура! Такова моя воля! Встал из-за стола и обвел гостей взглядом. Всех, кто сидел под поминальным шатром, растянутым прямо в саду с задней стороны дома. Лами распахнула глаза и застыла, лицо тети превратилось в восковую маску. Ее черный платок сливался с серым оттенком кожи, а большие черные глаза окруженные черными кругами напоминали две впадины. Раньше я думал, что страдания отложили отпечаток на ее внешность. Сейчас я склонен был думать, что своими страданиями она упивается как некоторые своим счастьем. Стало очень тихо, смолкли все разговоры. Теперь все смотрят в нашу сторону. То на меня, то на Вику…К черту! Больше она для меня не Аллаена! Пусть будет проклят кто угодно…но не она. Протянул руку, показывая ей жестом встать, и она молча подчиняется. Хрупкая, как снежный цветок, нежная, такая ранимая и в то же время такая сильная. Достаю из кармана кольцо мамы. Красное золото с небольшим камнем из бирюзы. Мама очень любила его хоть оно и простое. И это все что у меня от нее осталось…Я никогда не думал, что захочу его надеть кому-то на палец. Это было совершенно неприемлемо для меня до этого самого момента. Нет…скорее до момента пока пальцы Вики не коснулись моего лица нежно поглаживая мои шрамы и создавая у меня иллюзию, что там, где они касаются рубцов больше нет… я не уродлив как сам Сатана — Дай мне свою руку. Протянул ей ладонь, и она вложила в нее свои прохладные подрагивающие пальчики. Медленно надел на безымянный кольцо, нисколько не сомневаясь, что оно подойдет. Я был в этом уверен. Тонкая рука, тонкие пальцы… — Это кольцо моей матери. Теперь оно принадлежит тебе…Скажи нам всем свое имя, которое ты получила после принятия ислама? Да, я никогда не спрашивал, потому что для меня она была Аллаеной, неверной Викторией, кем угодно только не моей женщиной, не моей законной женой. — Джанан Судорожно глотнул воздух и ощутил как сдавило что-то внутри, как заболело под ребрами, как захотелось закричать и не смог…только смаковать ее имя, смаковать и понимать насколько оно созвучно с тем, что я чувствую к ней. Сердце, душа, Джанан… — Джанан станет моей законной женой едва наступит начало летнего месяца. Готовьтесь к свадьбе. Встретился взглядом с девушкой и увидел как ее глаза наполнились слезами. Наверное, это были для меня самые дорогие слезы. *** — Я знаю, что ты в трауре, мой дорогой сын. Но нам нужно поговорить… Самида нарушила мое одиночество. Я застыл за столом с фотографией моей девочки, гладил большим пальцем ее личико и не мог поверить, что больше не услышу ее голос. Что она больше не засмеется мне…Она хотела, чтобы я женился на Вике. Они обе этого хотели и это было единственное о чем меня попросили мои дочери с момента их рождения. И я не мог им отказать. — Да, я в трауре. И сейчас говорить не настроен. — Но это серьезный разговор и не ждет отлагательств. — Настолько серьезный, что ты видишь, как я скорблю по дочери и все равно врываешься ко мне…Мне кажется я знаю с чем связан твой внезапно возникший разговор. — Твой голос полон яда…. А ведь я не сделала ничего такого за что ты мог бы разочароваться во мне, Ахмад! В ее голосе прозвучал упрек. Но сейчас меня не трогали ее смены настроения и какие-то женские козни, которые обычно велись в этом доме. Я относился к ним снисходительно. — Я заменила тебе мать и всегда была рядом с тобой. Я растила тебя как своего сына, я люблю тебя как своего сына и я желаю тебе счастья! — Я в этом нисколько не сомневаюсь… а моя благодарность тебе безгранична. Разве ты не имеешь все, что пожелаешь? Разве твоя жизнь не наполнена всем о чем только можно мечтать? Резко повернулся к ней. — Ты так чем-то озабочена, что это не может подождать окончания времени траура? Я знаю, что все дела бизнеса в порядке. В доме все под контролем…все кроме смерти моей девочки… — Не все под твоим контролем! Ты слеп! Ты ничего не видишь! Страсть затмила тебе разум! — Что я должен видеть? Ты опечалена свадьбой…Но она состоится нравится это тебе или нет. Таково было желание Асии, этого хотела Аят. И я верю, что Вика…Джанан. Станет Аят хорошей матерью. — Хотели видеть в женах отца свою убийцу? Я ощутил словно удар по затылку, а потом такой же сильный в солнечное сплетение, так что чуть не согнуло пополам. Сам не понял, как оказался возле Самиды и схватил ее за плечи. — Думай, что говоришь! — Думаю! Больше, чем думаю! Я знаю! — Бред! Что ты можешь знать? — Что именно она отводила накануне вечером девочек к реке! Ее видели! Есть свидетели! — Ложь! — мне казалось пол уходит у меня из-под ног, а в висках пульсирует адская боль. — Допроси тех, кто их видел! Твоя славянка убийца! Это она хотела избавиться от твоих дочерей! Чтобы стать единственной в твоей жизни! Чтобы ей не мешали слепые девочки! И если она родит тебе дочь то только та и станет твоей наследницей! — Каждое твое слово источает яд лжи! Я не верю тебе! — Спроси у нее сам! Пусть ответит прежде чем ты допросишь слуг и об этом узнают и остальные люди. Спроси у нее и будешь знать. Со всей силы толкнул дверь своей комнаты и рявкнул: — Аллаену ко мне! Немедленно! Тут же развернулся к тете, все еще сжимая ее плечо. — Я не потерплю клеветы, не потерплю козней и интриг. Жестоко накажу! — А убийцу своей дочери накажешь? — Накажу! — заорал и сжал руки в кулаки. Казалось, нож торчит у меня прямо в грудине и я не могу дышать. Это страшнее чем боль потери. Это отвратительней чем вступить в саму гниль и ощутить смрад разлагающейся плоти. Я сейчас в Аду. Я не просто горю, моя плоть лопается и облазит до мяса. — Ахмад… Вошла. Такая светлая, такая нежная. Голова покрыта белым, капелька украшения свисает на алебастровый лоб, брови приподняты. От ее красоты горит душа, от нее хочется орать и выть волком. Она не могла. Не верю. Кто угодно, но только не она! — Скажи мне…вечером…когда девочки пропали ты была с ними? Отвечай честно, смотри мне в глаза! Поднимает кристально чистые очи, ресницы влажные, длинные, закрученные кверху. В зрачках мое отражение мерцает. — Я была с ними. — Где? Куда ты их водила? Отвечай! — срываюсь на крик, чувствуя триумфальный взгляд Самиды. — Мы ходили к реке…, — ответила очень тихо и у меня оборвалось сердце.