Чтение онлайн

По возвращении в Париж Илья Ильич решил выяснить, какую рабочую нагрузку может выдержать его больное сердце. Он обратился к доктору Манухину, и тот тщательно определил границы сердца и отметил его расширение. Затем врач приступил к выслушиванию сердечных тонов. Он услышал шум у верхушки сердца и на аорте.

Мечников поблагодарил: «Спасибо вам! Мне мои друзья говорили, что у меня очень хорошее сердце. Даже настолько хорошее, что шутя называли «детским сердцем». «Детское сердце» в мои-то годы?! А я, старый дурак, верил! Представьте себе, верил и думал, что сохраняю себя от склероза благодаря своему режиму… Как же они не понимают, в какое глупое положение поставят меня, когда на вскрытии найдут такой сильный склероз!.. Обидно! Не поверите: ужасно обидно, что я стариком стал применять режим, который продлил бы мою жизнь, если бы я начал применять его до развития склероза… Обещайте мне, что после моей смерти вы опубликуете все, что сегодня нашли у меня».

Обещание было дано, ведь Манухин не знал, что друзья скрывали от Ильи Ильича истинное состояние его здоровья. Но он исправил свой промах. Улучив момент, доктор подошел к Мечникову и попытался уверить его в происшедшей ошибке: «Во всем виновата трубка, которая была засорена, когда я выслушивал вас, Илья Ильич».

Был назначен консилиум, и общими усилиями врачей Мечникова успокоили. Прошло несколько месяцев. Манухин покидал институт Пастера и возвращался в Россию. Перед отъездом Илья Ильич подошел к нему и напомнил о первом осмотре: «А вы помните, что обещали мне весной? Так не забудьте же!»

Осенью 1913 года у Мечникова произошел сильнейший сердечный припадок. Как только наступило некоторое улучшение, Мечников попросил журнал и записал в нем: «Во все время припадка сознание не обнаруживало ни малейшего ущерба, и, что меня особенно радует, я не испытывал страха смерти, хотя ждал ее с минуты на минуту. Я не только рассудком понимал, что лучше умереть теперь, когда еще умственные силы меня не покинули и когда я уже, очевидно, сделал все, на что был способен, но и чувства мои спокойно мирились с предстоящей катастрофой…

Если может казаться, что смерть в 68 лет и 5 месяцев преждевременна, то нельзя забывать того, что я начал жить очень рано (уже в 18 лет я напечатал первую научную работу), что всю жизнь очень волновался, прямо кипел. Полемика по поводу фагоцитов могла убить или совершенно ослабить меня еще гораздо раньше. Бывали минуты (помню, например, нападки Любарша в 1889 году и Пфейфера в 1894 году), когда я готов был расстаться с жизнью. К тому же рациональной (с моей точки зрения) гигиене я стал следовать только после 53 лет, когда у меня были уже признаки артериосклероза…

В общем меня радует сознание, что я прожил не бессмысленно, и меня утешает мысль, что я считаю все свое мировоззрение правильным. Собираясь умереть, я не имею и тени надежды на будущую жизнь, на «потусторонний мир», и я спокойно предвижу полное «небытие»… Пусть же те, которые воображают, что, по моим правилам, я должен был бы прожить 100 лет и более, «простят» мне преждевременную смерть ввиду указанных выше обстоятельств (раннее начало очень кипучей деятельности, очень беспокойный, нервный темперамент и то, что я начал вести правильную жизнь лишь очень поздно). И. М.».

Чувствуя, что смерть может нагрянуть неожиданно, Илья Ильич решил написать также свое последнее слово самому любимому человеку – Ольге Николаевне: Я пишу эти строки, моя дорогая, тебе одной… Мое первое и самое сильное желание… чтобы ты не приходила в отчаяние после моей смерти и не делала бы решительно ничего, что могло бы подвергнуть твою жизнь и здоровье опасности… То обстоятельство, что я всю жизнь мог много работать, в сильной степени зависело от тебя. Это содействовало тому, что я 33 года, проведенные с тобой, был очень счастлив. Говорю это, разумеется, от самого чистого сердца и глубоко благодарю тебя… Я, разумеется, не считаю себя свободным от больших недостатков. Но в общем у меня все же остается сознание, что я не недобросовестно провел свою уже длинную и нередко сложную жизненную колею. Поэтому состояние души моей вообще спокойное, и я сознаю, что сколь возможно провел счастливо свою жизнь».

До поры это письмо в запечатанном конверте лежало, оставаясь непрочитанным адресатом в личных бумагах Мечникова. Оно лежало, потому что жизнь продолжалось.

В 1913 году Мечникова просили возглавить в России Институт экспериментальной медицины. Он ответил: «Прочитав ваше дружелюбное письмо, я расчувствовался, и у меня зашевелилось в душе чуть не желание вернуться в Россию. Но после зрелого размышления я решил, что это было бы невозможно. Посудите сами: мне скоро минет 68 лет. Это такой возраст, когда стариков нужно гнать в шею. Где же мне переселяться на новое место и взяться за управление институтом, которое и ранее мне было не по силам».

Весть о начале Первой мировой войны стала для Ильи Ильича настоящим ударом. «Как можно, чтобы в Европе, в стране цивилизованной, не пришли к соглашению без войны! – говорил он. – Война была бы безумием… Нет, война невозможна!» Но она уже шла…

В предисловии к работе, написанной в этот период, Илья Ильич в таких выражениях характеризовал положение, в котором оказался Пастеровский институт после объявления войны: «Эти страницы были написаны при особых условиях. Если не под звуки пушечных выстрелов, то в ожидании таковых мне пришлось провести несколько недель в моей парижской лаборатории, поставленной на военное положение. Последнее сказалось в том, что деятельность Пастеровского института почти совершенно прекратилась. Из боязни оставить лабораторных животных без корма их убили, лишив работающих возможности продолжать исследования. Сараи института наполнились дойными коровами, молоко доставлялось в больницы и детские приюты. Большинство молодых сотрудников, ассистентов и служителей ушли на войну, и на месте остались лишь женская прислуга и старики. В качестве такового я очутился в невозможности вести далее мои опыты и в обладании продолжительного досужего времени».

В это время Мечников начал работать над книгой об основателях современной медицины. Он писал ее не для врачей, а «для тех молодых людей, которые зададут себе вопрос о том, куда направить свою деятельность». Илья Ильич был уверен, что «эта беспримерная бойня надолго отобьет охоту воевать и драться и вызовет в непродолжительном времени потребность более разумной работы». Он писал: «Пусть те, у кого воинственный пыл еще не остынет, лучше направят его на войну не против людей, а против врагов в виде большого количества видимых и невидимых микробов, которые отовсюду стремятся завладеть нашим телом, и помешать нам провести наш нормальный, полный цикл жизни. Достигнутые до сих пор большие успехи новой медицины дают право надеяться, что более или менее в отдаленном будущем человечество избавится от главнейших постигающих его болезней».

Несмотря на тяжелые условия военного времени, книга Мечникова «Основатели современной медицины» разошлась в нескольких изданиях. Жизнь замечательных ученых и история борьбы с микробами были изложены в ней так мастерски, что читатель вместе с автором переживал историю великих открытий, которые легли в основу современной медицины.

Илья Ильич страстно любил жизнь. После удачной работы в лаборатории он иногда раньше времени уходил из института, объясняя своим друзьям: «Сегодня я усиленно поработал и за это заслужил удовольствие. Пойду посижу у колыбели новорожденного ребенка… Люблю я глядеть на зарождающуюся жизнь!»

16 мая 1915 года Илье Ильичу Мечникову исполнилось семьдесят лет. Он написал о себе: «Я дошел до предела нормальной жизни, определенного еще царем Давидом и подтвержденного систематическими исследованиями Лексиса и Бодио [3] . Я еще способен работать и мыслить… Я никогда не знал моих дедов. То, что я дожил до семидесяти лет в сравнительно удовлетворительном состоянии, я приписываю своей гигиене: более восемнадцати лет я не ем ничего сырого, по возможности засеваю кишки молочнокислыми бактериями. Но это лишь первый шаг».