Чтение онлайн

– В убийстве семьи крестьяне обвиняют покойника Темного.

Пьер Хрюнов снова усмехнулся и глянул на Клер, развел руками – видите, мол, до чего дошло все.

– Думаю, это глупо даже обсуждать нам, европейски образованным людям.

– Вы же так не любите Европу, мсье Пьер.

– Но образование у меня европейское, кстати, я должен благодарить за это Карсавина, он много возился со мной в детстве, матушка по его совету мне учителей приглашала. И он мне оплачивал путешествия в Париж… да у меня половина знакомых в Европах проживает!

– Не могу не спросить вас о дочке стряпчего Аглае. – Комаровский снова надвинулся на Хрюнова. – Имею сведения, что вы оказывали ей знаки внимания.

– Бедная девочка… незрелый бутон наших пасторальных пейзажей. От скуки все проистекало, граф. Женское общество в нашей округе скудно – блистательная барыня Юлия Посникова не жила здесь годами, забросив тот уклад жизни, что царил в Иславском прежде при первой супруге обер-прокурора: дачные балы, музыкальные вечера, обеды, верховые прогулки при луне… В нынешнем сезоне из-за известных вам событий и арестов половина имений вообще пустует. Из дам нашего круга лишь малолетняя Лолита в Ново-Огареве, но ее бдительно охраняют братья Черветинские, замахнувшиеся на большое ее наследство. Так что общаться галантно просто не с кем. Поэтому я ездил к Аглае порой – мы болтали с ней о музыке, о моде, пока старый стряпчий кряхтел над моими судебными бумагами.

– Статуя Арсения Карсавина в часовне представляет его в облике охотника Актеона, и похожая статуя стоит у пруда, – заметил Комаровский. – Я вспомнил миф греческий – Актеон ведь был жертвой, с которой поступили крайне жестоко. И сотворила сию жестокость с ним женщина – в мифе богиня Артемида – Диана. А как насчет реального положения вещей? Имелась в жизни Арсения Карсавина подобная жестокая красавица?

– Нет. – Пьер Хрюнов тонко улыбнулся. – В том и есть прелесть мифов, что их можно толковать как угодно – двояко, а порой и со многими смыслами. С ним самим в юности судьба обошлась жестоко. Но вина не на женщине, не на Артемиде, как в мифе. Женщины его круга в сферу интересов Арсения не попадали. Были только крестьянские молодые девки и замужние бабы приятной наружности. Ему было так проще и удобнее.

– В округе сейчас нападают на женщин. Творят насилие.

– Это все от распутства и вседозволенности! – воскликнул Пьер Хрюнов. – Зачем, по-вашему, я бьюсь над своим изобретением – корсетом против рукоблудства? Это мой малый вклад в дело оздоровления современных распутных нравов. Я налажу выпуск таких изделий на мануфактуре в столице и буду, если потребуется, насильно, принудительно одевать в них сначала собственных холопов-мужиков, а потом мы в дворянском собрании добьемся распространения сего предписания и на весь наш Одинцовский уезд. И разлетится птицей по империи нашей российской молва о моем изобретении. И как знать, может, и на самом верху в Петербурге, в царской канцелярии, к моей скромной инициативе прислушаются и оформят ее в качестве указа его царского величества.

– Согласен, от нынешнего государя всего можно ожидать в смысле указов, – хмыкнул Комаровский. – Аглая призналась подруге, что однажды ночью к ней явился… ваш батюшка… то есть Темный. Обнаженный, как его статуя, и с оленьими рогами.

– Насколько я успел узнать юную дочь стряпчего, она отличалась великой живостью воображения и характера. К тому же… она считала, что все в жизни надо попробовать, испытать… Хасбулат… я имею в виду Байбака-Ачкасова, которому она очень, очень, очень нравилась – так как он человек пылкий, хоть и скрытный, – не только угощал ее восточными сладостями и рахат-лукумом, но и учил курить кальян. От него воображение изощряется. Кто знает, что девице привиделось ночью, после того как она накурилась восточных зелий?

– Какой интересный тип человеческий Его Темная Светлость, – заметил Евграф Комаровский Клер, когда они покидали Николину Гору. – Вроде и не лгал нам нагло, но не сказал и половины правды.

– Вы видели его руки? И когда халат его распахнулся… у него шрамы. Много! – вспомнила Клер.

– На руках следы от плетей. Я подобное видел… Вы же намедни меня обвиняли, что я на плацу, на экзекуциях присутствовал, при порке. – Евграф Комаровский задумался. – Учитывая его дворянское происхождение, невозможно предположить, чтобы он был жертвой уголовных телесных наказаний. Однако шрамы на его теле старые. Ларчик с большим секретом Его Темная Светлость. У меня такое ощущение было, когда мы беседовали, что он специально разыгрывает перед нами некое представление – в том числе и с этими корсетами пресловутыми. Они шокировали вас, мадемуазель Клер?

– Нет, когда я готовилась в гувернантки, я изучала наш английский учебник-пособие, и там этому деликатному вопросу отводилось немало страниц. Это жизнь… Но знаете, я тоже почувствовала некую нарочитость всей разыгранной перед нами сцены. Хотелось бы увидеть сына Темного в его истинном обличье, когда он не притворяется. Хотя, возможно, нам этого с вами и не суждено.

Клер говорила искренне. Но как же она ошибалась! Вскоре им предстояло узнать, что князь Хрюнов подвержен поразительным метаморфозам.

– Евграф Федоттчч, вы князя не спросили про самого стряпчего и дела их судебные, – заметила Клер, когда они возвращались с Николиной Горы в Иславское. – Хотя, возможно, мы и так уже немало узнали о ходе их тяжбы. Но лишь со слов, не из документов. А документы мы с вами ни в первый раз, ни во второй в доме стряпчего не смотрели. А помните, нам сын белошвейки про письма сказал, которые стряпчий вечером читал, когда паренек принес ему документы? Я все думаю – что это за письма, от кого они?

– Можем заехать прямо сейчас, посетить сию юдоль слез и страданий снова, если таково ваше желание. – Евграф Комаровский, правя лошадью, на дорогу почти не смотрел, он глядел на Клер, повернувшись к ней. – Смею сделать одно замечание – мы с вами, мадемуазель Клер, разговариваем о вещах очень серьезных и страшных и не испытываем при этом ни смущения, ни неловкости, обсуждая даже весьма деликатные вопросы жизни. Так обычно говорят добрые друзья между собой, а не только соратники в общем деле. И смею надеяться, что мы с вами, мадемуазель Клер, за эти дни и узнали друг друга лучше, и подружились. В связи с этим у меня к вам вопрос.

– Какой, Евграф Федоттчч? – Клер стало любопытно.

– Вам не трудно выговаривать мое полное имя – Евграф Фе-до-то-вич? – Комаровский сделал рукой жест – вуаля! – У ваших английских друзей тоже были очень длинные и неудобные к произношению имена Джордж Гордон Байрон, Перси Биши Шелли – муж вашей сестры… И вы их называли просто Горди, Перси. Даже коллекционера индийского оружия из Олбани вы звали Нолли. И я часом подумал – а что если вы и меня станете называть запросто, как звали когда-то меня мои друзья, многих из которых я по собственной глупости и надменности растерял?

– А как вас звали ваши друзья? Евграф?

– Евграф по-гречески означает «хорошо пишущий», я с пером дружу с юности, как и вы. А друзья мои приятели звали меня Граня.

– Гренни?

– Если угодно, да. Ну как, годится у нас такое с вами имя-прозвание, по-дружески?

– Да, конечно… только я, Евграф Федоттчч… Гренни… мне надо сначала привыкнуть, хорошо?

– Конечно, условности не сразу сдают свои позиции. – Он смотрел на нее так, что она снова слегка струсила. – Гренни… Клер… Ваше имя, Клер, на вкус как тот мед… клевер… поля медовые…