Чтение онлайн

Проснулся я резко. Мысль была одна. Мне необходимо на кордон к старой кошаре. Срочно. Я прикинул, что даже бегом доберусь до места через два с половиной часа. Нужна машина. На часах было 5:35, и Харлампиева, о котором я подумал в первую очередь, можно было найти в спортзале, где он, как правило, тренировался с пяти до семи утра.

Рассказывать долго не пришлось. Два УАЗа и Урал, накрытый полутентом, выскочили, разгоняясь по грунтовой дороге в сторону плато, через каких-то пять-шесть минут.

Меня снедало предчувствие чего-то очень плохого. Не было даже сомнений в правильности подъема взвода по тревоге. Напротив, была твердая уверенность, что я прав. Урал отстал, а УАЗы неслись в лучах восходящего над скалами Северного Демерджи солнца.

– Расть. Заезжаем тихо или быстро? – уточнил Владимир Петрович на подъезде.

– Смысла уже нет. Чувствую, – ответил я и засопел. – Похоже, я опоздал.

Дом горел. Огонь постепенно подбирался к сараю, конюшне, кузне. В живых никого не оказалось. Игнат Ипатович дорого продал свою жизнь и уничтожил двенадцать врагов. Сам он сидел на коленях возле кузни, закрыв глаза и даже не завалившись ни влево, ни вправо.

– Расть, – проговорил Харлампиев, – он мертв. Четыре пули в грудь и две в живот. Как он бился с ними? Удивлен и поражен. Воин. Уважаю. Вечная память Игнату Ипатовичу. Пошел я.

– Вечная память, – повторил я и пошел к кошаре, где должна была лежать Сапа. Теперь я точно знал, что моя собака мертва. Сапа лежала возле навеса, где я обычно ночевал. Что со мной случилось после того, как издали увидел Сапу мертвой, вспомнить не получалось, как ни старался. Выпал у меня из памяти оставшийся день. Помню, что сел рядом с мертвой Сапой и просто горько завыл. Как потом попал домой – не помнил. Как разделся и лег спать – тоже.

Проснулся лишь к обеду следующего дня и обнаружил хозяйничавшего на кухне Владимира Петровича.

– Привет, Растислав. Садись за стол. Буду тебя кормить. Вчера пришлось тебе три дозы успокоительного вколоть, уж больно страшно ты выл.

– Уже все. Не переживайте, – тихо сказал я. – Больше не буду.

Сон снился снова… Я вижу, как падает человек. Я точно знаю, кто этот человек. Это я. Вижу, как беспорядочно вращаюсь, пытаясь судорожно вздохнуть, но ничего не получается. Я держу в руках какую-то дубинку в виде палицы стального цвета. В этот раз я успеваю запомнить звезды, нет, не звезды, а Звезды. Рисунок их незнаком. Уверен. Я падаю на голубую планету, ее видно все лучше и лучше. Странно, что я вообще падаю, ведь в космосе нет притяжения. Падение длится долго. Дышать нечем. Глаза закрыты. Но вдруг на дубинке-палице загорается огонек сначала красного цвета, через секунду желтого, потом зеленый, и, видимо, получив какую-то команду, система внутри шлема наполняется кислородом, судя по широко открытому рту под прозрачным забралом черного обтягивающего костюма. И вдруг я вижу, как человек в скафандре резко открывает заплывшие от гематом глаза. И просыпаюсь.

Фух! Не проспал. Будильник показывает 7:05. Волной сбрасываю себя с кровати. Звонкий шлепок по будильнику, чтоб не успел заверещать. Папа с мамой привезли его мне из Москвы год назад, когда приезжали в отпуск летом. Они уже два года как учились в Академии Советской Армии на спецфакультете. А мы с сестрой живем там же – в гарнизоне, где расквартирована наша бригада спецназ ГРУ ГШ СССР, в которой служили папа и мама. Папа – командиром батальона, а мама – начальником отдела радиоразведки в штабе бригады, во всяком случае так я думал, хоть и недоумевал, почему у мамы такое же звание, как и у папы.

После резкого скачка с кровати и ярких разборок с ковбоем-будильником, который не успел заверещать, как иерихонский осел, я впрыгнул в штаны тренировочного костюма, правда, так их назвать уже было нельзя – так, портянка, которая когда-то была штанами белого цвета. Привыкал я к старым вещам и не мог с ними расставаться, тем более что штаны-тряпки все же закрывали часть того, что должны были закрыть.

Пока слетал с третьего этажа, перепрыгивая через три, а то и четыре ступеньки, подумал, что не мешало бы постирать штаны и залатать особо одиозные дыры. Ирку просить бесполезно. Один ответ и одна угроза: «Тебе уже тринадцать лет, ты уже взрослый, – и добавит еще: – Маме расскажу – вот она тебя к себе заберет». Вот же зараза! Знает, чем взять за кадык и не отпускать.

Зарядкой я занимался с папиным бывшим батальоном. Ничего нового. Пробежка в конце строя. Всего-то три километра по горной местности. Базовая полоса препятствий для частей спецаза и чуть силовой и дыхательной нагрузки. Все. Им ведь дальше по распорядку, а у меня каникулы. Еще чуть порастягивался. Прогнал базовые ката и комплексы из школы Шаолинь, Годзарю, Винчун, Ушу и армейского РБ и поскакал домой. На наручных командирских часах – часы, которые мне завещал Агей Нилович, я хранил совместно со всеми своими реликвиями, – было 8:30. Чуть размялся.

Сегодня было еще два мероприятия. Тренировка у Петровича в одиннадцать. Владимир Петрович, а точнее уже начальник боевой подготовки бригады Владимир Петрович Харлампиев, не создатель самбо, но очень крутой Воин, да и вообще крутой. В Афгане он три ордена Красной звезды получил и две медали «За отвагу», а эти награды просто так не получают. Тренировка обещала быть, как всегда, за гранью моих возможностей. Ножи, гибкий меч и посох. А-а-а-а, три часа издевательств над собой! А потом в 16:00 занятия по английскому у Анны Ивановны, маминой лучшей подруги, которая работала в штабе, где прежде работала мама.

Принял контрастный душ. Уже по-другому, не как четыре года назад, поплескался в еле холодной и чуть горячей воде, а вполне реальный – до покраснения и посинения кожи. Кто бы сказал тогда, что я стану таким? Все-таки спасибо Леле Генешвили за то, что тогда толстой грушей меня назвал при моей первой любви, Аленке. Так бы и сейчас ходил пухлым добрым мальчишкой с гитарой и потертым портфелем и не догадывался бы, что это Аленка влюблена в меня с того самого момента, как только пришла к нам в школу. И влюбилась она в меня, когда услышала, как я рассказывал про музыку и про то, что разучивал песни Высоцкого и Цоя в музыкальной школе. Да, это было не совсем типично для сына командира батальона спецназа ГРУ.

Нужно было быстро поесть, прочитать записку от сестры и бежать. Ира уехала на прыжки в ДОСААФ еще в четыре. Завтрак оказался на редкость разнообразным. Яблоко, помидор, огурец и два сваренных со вчерашнего вечера яйца. Чай я себе и сам сделаю и бутерброды со сгущенкой тоже – так, видимо, подумала сестра-зануда. Она пользовалась тем, что старше меня на шесть лет. И считала, что самая умная на свете, так как закончила школу с золотой медалью и учится в мединституте. А еще она увлекается альпинизмом, парашютным спортом, уже напрыгала двадцать прыжков и классно играет на фортепиано.

Моя непрекращающаяся битва с ее ухажерами была постоянной темой для обсуждения с мамой по телефону. Я в этой битве побеждал со счетом три к одному и гордился этим. С последним, собственно, завтра в мой тринадцатый день рождения я и собирался разобраться серьезно. Все было готово для этого. Я целую неделю вел себя с ним прилично, ожидая кульминации за праздничным ужином. Сначала он должен был выпить компот со снотворным, а потом было два варианта: либо минеральная вода, либо чай, но оба варианта со слабительным. А потом я планировал наблюдать свой триумф.