Чтение онлайн

– Добирайся! Это тебе, но мой дембельский аккорд! Азармедохт надо вытащить из плена любыми способами. Любыми! – взъярился Нарсе. – Мне Ахура Мазда напрямую без посредничества Заратустры открыл великую истину, что через столетия её ипостась станет первой сасанидской царицей-шахбану Ирана и не-Ирана. Не справишься с задачей – пеняй на себя!

«Не справлюсь, – подумал великий визирь, подобострастно улыбаясь своему пока ещё повелителю. – Однако пенять на себя будешь ты, а не я! Но… отлично, что аккорд твой! Держишь-таки слово купеческое… эээ… царское!» – но вслух взмолился:

– О великий шахиншах, не велите казнить, велите миловать! Мне вот Ахура Мазда поведал, что Азармедохт будет лишь второй сасанидской императрицей Персии. Первой станет другая – дохт, шахбану Боран! Именно о Борандохт некий Фирдоуси напишет: заботливо, мудро царила жена, державу от гроз ограждала она.

– Прикуси язык, а не то вырву, я пока ещё твой прямой начальник! Ты же не хочешь сказать, что я сделал ставку не на ту лошадь?! – забрызгав ядом, прошипел шахиншах, замандражировав и вспомнив, как отправил на плаху некую деву по имени Борандохт, уверявшую, что она его, Нарсе, родная сестра и через века её ипостаси грядёт великое будущее стать первой Иранской царицей-Сасанидкой.

…Начинало смеркаться.

– Азъ есмь Царь! Царь царей! – громыхнул ирано-персидский повелитель, величаво подымаясь с трона и давая понять, что приём окончен. Больше всех остальных после этой фразы напрягся вазург-фраматор. Но все молились в робости великой, чтоб фарр не мерк над истинным владыкой.

Фарр в образе барана и был судьбой шахиншаха Нарсе.

Ночью к шахиншаху снова явился Гипнос.

«Все страны как страны, сопредельничают и беспредельничают друг с другом, и только Иран и не-Иран граничит с Ахура Маздой, ну, и еще с варварским Римом», – погружаясь в грёзы, внезапно подумал Сасанид, словно озаряясь внутренней вспышкой.

Это был сигнал свыше.

Гипнос рвал и метал.

Уроки Диоклетиана

«Я повествую только о своём:

Что в жизни много разного, и в нём

Мы усмотреть должны все краски бытия и быта,

Чтоб не остаться у разбитого корыта…»

Омар Хайям. Рубайят

В тронном зале никомедийского дворца восточного римского августа Диоклетиана, вселенского Господина и Бога, с утра собрался весь цвет гражданского и военного менеджмента империи, кого столь наскоро объявленный приём по счастью застал в столице и её окрестностях: дуксы, викарии диоцезов, начальники провинций; щеголеватые наследные с породистой родословной и совсем безродные селюкско-рогулистые сенаторы – клариссимы, стектабили, иллюстраты и нобилиссимы; всадники-эгрегиаты и перфектиссиматы; вельможи и всякая высокопоставленная интриганистая придворная шушера – препозиты, магистры того-сего и комиты его же. Обладавшие инсайдом, чтобы быть поближе к телу и откликнуться по первому свистку, посвистыванию или присвистыванию, подготовились заранее, прикинувшись ветошью и толкаясь, кто в одиночку, кто кучками вокруг да около царских чертогов в предпоследний и последний перед приёмом дни. Ничто так не пробуждает и не подпитывает жажду жить хорошо, как наглядный и практичный пример другой людины, которая тоже ничего не делает, но живёт ещё лучше.

– Пусть мы и не грядущий в туманных веках Николай Второй из Третьего Рима, а Диоклетиан Первый из Рима Первого, повелеваем назначить Сикория Проба главой делегации на переговорах с нечестивыми и проигравшими войну персами! – громогласно и официозно объявил главный тетрарх Римской державы, после чего, повернувшись непосредственно к Галерию, принялся, словно лично ему, ненавязчиво внушать, по-отечески поучая изяществу тонкой дипломатии. – Рим должен приобрести Интилену, Софену, Арзанену, Кордуену и Забдицену. Пять областей – столько, сколько пальцев на моей правой, впрочем, и на левой кисти тоже! Кто не верит, может пересчитать на своих руках, коли знаком с азами арифметики. Граница между Римом и Персией должна пройти по Тигру, а между Арменией и Персией – по Мидии! Коли должна, пусть и пройдёт, такова моя воля… эээ… об этом веками мечтал наяву и грезил во снах, насылаемых Гипносом и Морфеем, римский народ! Армения тоже навечно должна стать нашей, пусть и не провинцией, но отныне и во веки веков только Рим сможет назначать или утверждать её нынешнего и грядущих царей! Если они когда-либо начнут бухтеть, пыхтеть, возбухать, возникать или тем паче взбрыкнут под седоком, посчитав его слишком тяжёлым – спишем на безвозвратные потери! Потомственные царские рода всегда многочисленны, претенденты на престолы никогда не переводились, а незаменимых у нас нет! Но сии цари не должны чувствовать себя нашими марионетками, поэтому давайте относиться к ним по-Божески, как к людям если не первого, то третьего сорта и со всем почтением…

Диоклетиан на минуту прервался. Стало слышно, как гулко позванивает тишина и пожужживают и подзуживают мухи. Не отрывая глаз от Галерия, август продолжил:

– Без оттяжек, сегодня же, Тиридат III из рода Аршакидов обязан вернуться на престол Армении, однако со всех сторон его следует обложить и подпереть нашими людьми, советниками и консультантами, тайными и явными, чтобы не мог ни охнуть, ни вздохнуть самостоятельно! Кислород в его горное царство будет теперь поставлять только Рим – у нас этого газа за глаза на всех хватит! А сугубо горный воздух бывает очень вреден для здоровья. Надышавшись им, все шишки на ровном месте начинают хотеть свободы и независимости, неправильно понимая истинного и сакрального смысла этих слов. А понимать надо правильно, по-римски! Тиридату самому под нашей дланью будет проще жить и безраздельно править своими, ну и нашими подданными. Царей Иберии, хоть она и не к месту будь тут помянута и упомянута, теперь тоже будем назначать только мы, императоры Рима… ну, в частности, я, а остальные трое тетрархов, уверен, завсегда меня поддержат. После завершения нашего почти безнадёжного… эээ… стопудово верного дела ты, возлюбленный мой сын Галерий, тоже как царь самостоятельный можешь со спокойной совестью взяться за гуж, возвести собственный большой дворец на Балканах, в Фессалониках, и войти в мировую историю великим строителем, а не только лишь посредственным воителем. Не говори, что не дюж! Только зажмурь глаза и представь: у тебя будет своё жильё, отдельное от того, что по праву частной собственности принадлежит твоей супруге, моей дочери! Ты сможешь отгрохать цезарские чертоги по своему образу и подобию! Ты дождался свободы – шагай, но не семимильными шагами! Умеренно и аккуратно! Свободу тоже надо понимать правильно – как осознанную необходимость! Не возражать!!! Поддержать!!! – август словно вспомнил, что в тронном зале они с Галерием не одни и, обратив взоры ко всей публике, вопросил. – Есть тут те, которые не pro, а contra?

Вопрос, как и вся речь главного римского тетрарха были встречены гулом тёплого одобрения и громом аплодисментов, постепенно переходящих в бурные овации. Август никого не останавливал, как скалистая глыба Вифинских гор стоял молча, терпеливо и непроницаемо дожидаясь, пока разбушевавшаяся в зале стихия не успокоится и не сойдёт на нет естественным образом. Стихия, отыграв пассионарностью и перегревшись, утихает всегда, сменяясь надломом и субпассионарностью.

Когда снова стало возможным различить ухом, как позванивает тишина и пролетают мухи, Диоклетиан торжествующе оглядел тронную палату, но не поймал ни одного взгляда: все на всякий случай были опущены долу. По согбенным фигурам державной элиты, сановников и чиновников, читалось их желание поскорей горизонтально распластаться перед своим повелителем и то ли замереть недвижимо, то ли поползать на коленях или по-пластунски, то ли, ещё лучше, никогда больше не вставать, ощущая над собой лучи и согревающее тепло вечного солнца.

– Какие уж тут могут быть возражения!!! И я, и я, и я того же мнения! – за всех скопом, по-сыновни, смиренно согласился Галерий, тут же, раз уж заговорил, упав ниц прямо в ноги отцу-тестю: ближе всех стоял к персоне Господина и Бога, поэтому подползать не пришлось; его нос сразу уткнулся прямо в царские сандалии-лабутены. Прилюдно – один за всех, все за одного! – не смел даже поднять взора на ослепительно восхитительные штаны, чтобы как бы чего не вышло: вдруг главный тетрарх ненароком прочитал его истинные мысли или просто сам своим умом, задним, вычислил тайные намерения Галерия, или ему Громовержец нашептал чего. Не может же быть так, чтобы небесный Юпитер не делился открытиями, сокровенным и сакральным с земным тёзкой!

Диоклетиан жестом дал понять, что отпускает, а возможно, и гонит прочь всю по-рабски элитную братию империи, кроме распластанного перед ним цезаря: впрочем, Галерий, уткнутый ноздрями и глазами в обутку главного тетрарха, жеста узреть не мог при всём желании, потому в зале остался именно по причине «незрячести». Когда за последним имперским подданным затворились створки дверей, август попросил цезаря пару-тройку раз повторить фразу «И я, и я, и я того же мнения!», а затем то ли довольно, то ли фривольно полюбопытствовал:

– Что же ты как тот жертвенный поросёнок?! Даже не бычок и не барашек, а именно поросёнок! Пятачок! Иногда стоит озаботиться и побыть Медведевым… эээ… медведем из Гипербореи! Винни-Пухом! Каково твоё собственное державное мнение? Ты же император, пусть и младший, пусть и у меня на подпевках, но не на посылках же! Служить на посылках даже золотая рыбка не смогла бы – отправила б к разбитому корыту, уж я-то знаю! В твои года уж должно сметь своё суждение иметь! Флаг тебе в руки, барабан на шею! Но только не публично, в этом ты прав. Вижу, что потихоньку осваиваешь мою науку.

– Я так и не понял, что вы сейчас сказали: прав я был или не прав?

– Почему ты ко мне сейчас на вы обращаешься, Галерий?

– Не понял вопроса. А как надо? Разве когда-нибудь было тыкание с моей стороны?

– А то! Ещё как было!

– Когда?

– Неважно. Но было! Впрочем, может, и не было.

– Ну, если было, так пусть было. Я был глубоко неправ.

– Раз признал-таки свою вину и слабопамятство, то заодно ответь, почему сменил модель обращения?

– Из чувства глубокого уважения и удовлетворения! Отцов же надо уважать, правда? И Господ, и Богов, и старших по званию!