Чтение онлайн

– А раньше почему обращался на ты? Не уважал, что ли?

– По недомыслию! Ну, и, кроме того, стал ещё больше уважать. Уважение растёт с каждым днём. И даже не по дням – по часам! Взрослею, однако! Всё равно не понимаю, прав я был или не прав. Теперь уже в двух случаях. Но я всегда за! И всегда готов! – словно прохрюкал цезарь, продолжая распластываться перед всеобщим Господином и Богом, а затем, будто бы по-медвежьи, прорычал. – Пионер – он всегда первый!

– К чему готов?

– Пожертвовать собой во имя главного тетрарха-августа и во славу Родины всех ромеев! За нашу и вашу Иллирию… эээ… Дакию! За Балканы! За Рим! За свободу империи!

– Дело говоришь! Твоя жертва не будет напрасна, но в моих чертогах она в данный момент без надобности. Пустое это! Сейчас встань и искренне выскажи своё сокровенное мнение, идущее от всей балканской души и от чистого сердца бывшего сельчанина! Мы же с тобой одной крови! – произнёс Диоклетиан, подумав при этом, что уж сам-то он в отличие от собеседника точно не рогуль: давно вырос из коротких розовых штанишек мальчика.

– Ну, тогда всё равно готов выполнить любой хоть устный приказ, хоть письменный Эдикт, под которым, хочу я этого или нет, один чёрт, золотыми буквами будет вписано и моё имя! Или не один чёрт, а целых три, если считать вместе с Фавном и Приапом! – поднимаясь сначала на колени, а потом с колен на ноги, стоял на своём Галерий. Подумав, горделиво произнёс: – Имя, только имя, всего лишь имя, но не подпись, ибо я писать, как не умел, так и не научился! – хотел было ещё довеском добавить что-то звучное и гордое про «не царское это дело», но вовремя прикусил язык, вспомнив, что главный тетрарх, хоть изначально и тоже хуторянин, но мужик грамотный и культурно подкованный. Поэтому заключил двумя ключевыми словами. – Я воин!

– Твоё имя позолоченными буквами будет вписано в историю, через запятую после моего, ибо ты сейчас стоишь рядом со мной! А только что лежал! Хоть и встал, но тебе только чудится, что с колен. О чём бишь я? Ах да, и Сикории Пробе и о полюбовном договоре с персами. Да будет так! Значит, будем считать, что с тобой всё согласовано. Тогда мы, Диоклетиан Первый, Единственный и Последний, ибо Второму не бывать, повелеваем следующее! Исключительным городом и площадкой для торговли любыми фондами и активами между нами и Персией должен стать город Нисибис. Пусть память о битве неудачливого римского императора Каракаллы с парфянином Артабаном станет для Сасанида сублимированным утешением за нынешнее поражение! Хотя кто знает, как оно есть на самом деле и как Нарсе это воспримет: парфянцы Аршакиды были врагами иранцев Сасанидов, даже если последние фактически и являются продолжателями имперского дела первых. Армянского Аршакида Тиридата я сейчас в виду не имею – это осколок былой роскоши, настоящий сукин сын, но наш сукин сын. Он будет держаться за свой гористый и каменистый огрызок всеми зубами, верхней и нижней челюстями, вечно рыпаться, но всё равно никуда из ежовых рукавиц Рима не денется.

– А если Нарсе встанет в позу?

– Если Сасанид, мнящий себя Царём царей, вдруг заартачится и откажется принять все наши мудрые и выгодные лично ему предложения, я уверен, что истинный римлянин Сикорий Проб найдёт способ его развлечь, завлечь, разубедить, переубедить и убедить, пусть постарается, иначе ни Сикорию, ни персу не сдобровать. Оба вприпрыжку помчатся-поскачут… нет, не в кассу покупать бутылку квасу, а туда, куда Макар телят не гонял. Танатос-Морс с Оркусом и Аид-Плутон в этом деле наши Божественные союзники! Оракулам и прочим жрецам я подмигну, они поймут, какие пророчества изречь и на кого наслать порчу. И запомни, сын Галерий: чтобы быть убедительным, вовсе не обязательно громко орать и в бешенстве топать ногами. Пусть римская делегация тихим добрым словом не забудет помянуть императора Валериана и напомнить Нарсесу о трагической судьбе нашего позора Рима, но только обратно пропорциональной, зеркальной, ведь ситуация может перевернуться с головы обратно на ноги. Рим поднялся с колен, как ты сейчас, хотя на самом деле тебе-то только чудится, что ты встал во весь рост! – завершил Диоклетиан формулирование своих искусных дипломатических изысков. – Не удивляйся моей маневренной речи, ибо я, прежде всего, державный деятель, и только потом – солдат империи! Живого мяса… эээ… храбрых воинов у меня всегда было, есть и будет не только в достатке, но даже в избытке, вот хоть ты, к примеру. А поворотись-ка, сын! Экой ты смешной какой!  Но учись, пока я жив, сынку!

«Пока он жив, видите ли! Да ты ещё меня переживёшь, отец названный! Ты ж мой ровесник – и всего-то на лет пять меня старше! Просто тебе повезло больше. Подвернулся случай – подфартило. Фортуна улыбнулась», – подумал Галерий и сделал вид, что по собственной воле и хотению согласовал Диоклетиану назначение главного переговорщика с римской стороны и условия мирного договора с Персией, хотя на самом деле, вспомнив свою пробежку за колесницей-каретой, просто тупо подчинился начальнику. И выдохнул устало, ибо в тронном зале уже погас очаг, никто новый не зажёг. Потух на время, чтобы при первом же удобном случае, воспринятом как очередное похолодание, из искры снова возгорелось пламя, подобное тому, каковое раз в год пассионарным жертвенным огнём вспыхивало в Храмах ромейской Богини Весты.

Слова Господина и Бога были не напрасны, виньетка прильнула к точной сути.

Диоклетиан встряхнулся и, как будто скинув с плеч балканскую бочко-пороховую усталость, по-домашнему повеселел.

– Ну, теперь если все дела сделаны, то можно и погулять смело, сын, зять, друг мой и соратник Галерий. Для пьянки-гулянки уже всё приготовлено! Мои препозит священной опочивальни, магистр оффиций и разного рода комиты время даром не теряли, самолично бегали и суетились, накрывая на стол. Он ломится от яств! Добыли даже деликатес: икру заморскую, баклажанную! Её лишь к моему царскому столу подают. Эту съедобную роскошь Луций Вителлий, директор «Слова и дела», надыбал в чьих-то олигархических закромах. Да и то нынче сей продукт у меня впервые! Только третьеримский государь Иван Грозный в грядущем такой икры удостоится! А всё потому, что он варвар Васильевич! Да и то не он вкушать-лакомиться будет, а самозванец из важнейшего из искусств! Пройдём теперь в фуршетно-банкетный зал и выпьем по паре-тройке кубков отменного римского вина из моих личных крымских… эээ… тавридских запасов, – любезно предложил Диоклетиан с непонятного цвета улыбкой на устах. – Пусть наше присутствие в Тавриде сегодня и ослабло, пусть для защиты придунайских рубежей нам пришлось даже отозвать с полуострова воинские части Пятого Македонского, Одиннадцатого Клавдиева и Первого Италийского легионов! Пусть! Всё окупится сторицей и возвратится на круги своя! Таврида – всё равно, хоть и не отныне, но во веки веков наша, как и Армения! Римские когорты ещё не раз посверкают там блеском стали. Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим! А если возникнут проблемы с удержанием полуострова, на который покушаются то скифы, то сарматы, то древние укры, то татары, то ещё не пойми кто, превратим его в остров! Чем будет, например, плох остров Крым… эээ… Таврида?! Но это вариант крайний, запасной, ибо в этом случае понадобится через пролив… эээ… через всё Чёрное море тянуть на остров мост. Впрочем, может, и через пролив тоже. Но и его протянем, даже если нам придётся протянуть ноги! Что нам стоит мост построить! Таврид – наш, я сказал! Но громко орать и в бешенстве топать ногами не буду, ибо это мой наглядный урок тебе, сыну и зятю. Мой личный пример всегда заразителен. Не болей, не кашляй!

– А кто такой Иван Васильевич Грозный? – только и нашёлся, о чём спросить восточный цезарь.

– Да Боги его ведают! Но он будет! И город будет! И мост! И саду цвесть, когда такие люди, как я, в стране римской есть!

– Уж не тот ли варварский Ваня, который меняет профессию? – в глубоком раздумье полюбопытствовал Галерий, словно это и не его был вопрос, а лишь его устами.

– Скорей всего не тот, который меняет, а тот который её сменит… когда-нибудь в далёком будущем! Боги знают, насколько великим будет этот государь! Олимпийцы ведают, что творят. Жаль только, что после Грозного его держава развалится, и настанут смутные времена!

– Это пророчество? Или откуда вы о подобном грядущем в курсах, о Господин и Бог?

– Я не дельфийский оракул, и не пифия. Мне просто иногда снятся вещие сны, насланные то ли Гипносом, то ли его сыном Морфеем. Они пролетают через спецворота, прежде чем в меня проникнуть.

– Хоть я не грядущий в третьеримских веках бездарь Медведь-Айфончик, болтающийся в проруби, как и его уточка, я усвоил этот урок! На чужой каравай рот не разевай! И пусть древние укры… эээ… скифы с раскосыми и жадными очами его не раскрывают, словно желторотые птенцы! Я не допущу развала и смутных времён! – произнёс сначала вслух, а затем еле слышно зашелестел одними губами Галерий. – Благодарю наших посконных Богов, что я искусственно и раньше времени не приблизил горизонт, не подтянул его к своей груди и к подбородку и не стал хвататься за него обеими пятернями! Марс, Юнона, вам моё отдельное спасибо, спасители! – цезарь чуть было рефлекторно не перекрестился, но вовремя левой остановил занесённую ко лбу правую руку: он вспомнил, как люто ненавидит галилеян, а про грядущее христианство Ивана Грозного Диоклетиан ничего пока не предсказывал.

– Ты и не смог бы осуществить свой замысел, ибо ты надёжный и верный мне парень. Да и кисти оторвало бы по самую шею так, что и все зубы повылетали бы, стоило лишь только твоим плечам и рукам раззудеться и размахнуться. Цезарь без зубов – не император, пусть даже потерявши голову по волосам и не плачут! А вот на турникете подтягиваться – это я одобряю. И до подбородка, и выше оного! Главное – выше головы не прыгать! Голова у человека – не токмо шапку носить! И, кстати, зубы и кисти тебе ещё не раз пригодятся, если голова будет с ними в ладу. Держава всё равно когда-нибудь станет твоей, не волнуйся, не переживай, не дуйся и не стесняйся. Как уж ты её удержишь и сохранишь – то твоя судьба, твоя башка, твои руки и то, как накачаешь её извилины и их мускулы, – Диоклетиан, словно расшифровав движения губ и помыслов цезаря, отрефлексировал вслух, то ли разложив, то ли расставив всё по полочкам.

Галерию показалось, что свыше на него взглянула, участив при этом взрослое дамско-женское дыхание, сама Юнона. И цезарь, войдя в резонанс, тоже ускорил частоту вдохов и выдохов – словно пробудились ностальгический вкус и комплексы детства, хотя сегодня он и был уже дядькой зрелым и победителем на белом коне, а викторией над Нарсе возвратил империи пять прощёлканных ещё при Валериане провинций по западную сторону Тигра (Диоклетиан же лишь словесно констатировал факт возврата: его слово – на вес золота, вылетит – не поймаешь!).