Чтение онлайн

Министр торговли и промышленности пишет об Алексееве следующее: «Постоянные личные и письменные сношения с Родзянкой, Гучковым, Поливановым и другими “общественными” деятелями, скоро натолкнули его на политическую деятельность. Он увлекся войной внутренней, между тем как он был признан Монархом исключительно для войны внешней.

Чрезмерная близость к Государю привела к тому, что, вместо того, чтобы, узнав и изучив все многочисленные положительные и некоторые, быть может, отрицательные стороны, без которых не существует на земле человека, использовать эти обе стороны для общего блага, он очевидно верил своим либеральным единомышленникам, стремившимся дискредитировать Монарха.

Благодаря этому он чрезвычайно быстро приобрел авторитет и доверие в революционно настроенных сферах. Насколько он играл своими чувствами к Государю с теми липами, которых он знал за глубоко верноподданных, служит примером следующий факт, достоверность которого не подлежит никакому сомнению. Я знаю это лично от генерала Беляева, который мне это рассказывал после выпуска его из тюрьмы осенью 1917 года.

На Пасху 1916 года генерал Алексеев получил звание генерал-адъютанта. Генерал Беляев написал ему поздравительное письмо и получил ответ приблизительно в следующих выражениях… “Не знаю, поможет ли мне Господь отслужить нашему обожаемому Монарху за все те милости, которыми незаслуженно Он меня осыпает”». Вот и отслужил!

Указанная выше неверность генерала Алексеева Государю, чувствовалась мной при каждом моем приезде в Ставку. Совершенно ясно, что он уже не мог скрыть свою принадлежность к противуправительственному лагерю» (кн. В. Шаховской).

В другом месте Шаховской пишет, что: «В то же время Гучков не только не оставил своих связей с командным составом, но всячески их культивировал, начиная с генерала Алексеева. Вместе с Родзянко он ложно освещал ему деятельность Правительства. Приписывая военно-промышленным комитетам заслуги, которых не было, он возводил на Государя и Правительство явно ложные обвинения в таких деяниях, которые граничили с изменой» (там же).

Дежурный генерал Ставки вспоминает: «Мне никогда не приходилось присутствовать на докладах Его Величеству генерала Алексеева; на них присутствовал только генерал-квартирмейстер; поэтому я ничего не могу сказать о служебных отношениях, которые установились между Государем и Алексеевым.

Что же касается отношения Государя к Алексееву во внеслужебной обстановке, то оно было исключительно хорошее: Его Величество называл его по имени и отчеству и всегда был к нему внимателен.

Один только раз, придя к генералу Алексееву с докладом, я застал его в страшно возбужденном состоянии, бегающим взад и вперед по его маленькому служебному кабинету. И тут он мне взволнованно сказал несколько слов о том, какое ужасное влияние имеет на Государя Императрица, как Она этим портит Государю и как вредит всему» (П. Кондзеровский «В Ставке Верховного»).

О. Г. Шавельский: «Я решил беседовать с Государем о Распутине. В один из следующих дней, во время закуски перед завтраком, когда ген. Алексеев, по обыкновению, скромно стоял в уголку столовой, я говорю ему:

– Надо вам, Михаил Васильевич, говорить с Государем о Распутине, – уж очень далеко зашли разговоры о нем. Дело как будто начинает пахнуть грозой.

– Ну что же, я готов. Пойдемте, – ответил он.

– Я думаю, что лучше порознь. Не подумал бы Государь, что мы сговорились, – возразил я.

– Позвольте мне первому пойти и высказать, что Бог на душу положит, – а вы потом поддержите меня.

– Отлично! Идите с Богом, а я потом добавлю, – согласился генерал Алексеев» (о. Г. Шавельский).

Но вот свидетельство более тревожного характера: «В 1916 году, будучи по своим личным делам в Сибирском Торговом Банке, с которым я имел давнишние отношения, я разговорился с одним из служащих банка о создавшемся настроении в Петербурге и о положении на фронте. Мой собеседник – еврей, хорошо меня знавший, повторяя избитые сплетни, вдруг начал меня предупреждать о надвигающихся событиях и советовать согласно этому устраивать свои дела.

Мало-помалу он указал мне день, когда вспыхнет восстание при помощи иностранной державы. С большим знанием всего намеченного, он говорил о всех последствиях революции, уверяя, что за Россией пострадает вся Европа и что Англия погибнет последняя. Писав эти строки и пройдя все революционные мытарства, я теперь вижу, насколько был хорошо осведомлен мой знакомый, посвященный в тайны, может быть, мирового заговора.

Призванный на военную службу и часто отлучаясь из Петербурга, я плохо следил за настроением столицы. Все, что я видел вне Петербурга, было нормально, в напряженной работе на войну.

У А.И. Гучкова, члена Государственной Думы и Председателя Центрального Комитета нашей партии октябристов, умер сын. Я пошел к нему на квартиру на панихиду. По окончании службы, когда все разошлись, я остался с Александром Ивановичем наедине и начал рассказывать ему все, что слышал от своего знакомого в банке. Удивленный подробностями моего рассказа, особенно о дне восстания, Гучков вдруг начал меня посвящать во все детали заговора, называть его главных участников, расписывать те благие результаты, к которым должен будет привести подготовляемый переворот.

– Хотите, я вам покажу мою переписку с генералом Алексеевым, вот тут она, – сказал он, подводя меня к своему письменному столу и вынимая целую кипу мелко исписанных писем.

Я понял, что попал в самое гнездо заговора. Председатель Думы Родзянко, Гучков и Алексеев были во главе его. Принимали участие в нем и другие лица, как генерал Рузский, и даже знал о нем А.А. Столыпин, брат Петра Аркадьевича. Он был журналист, довольно легкомысленный и не серьезный. “Вдовий брат”, называло его “Новое время”.

Мои сведения, однако, обеспокоили Гучкова, ему хотелось, чтобы тайна не была разглашена, и он старался вызвать мое сочувствие; мои возражения не имели успеха.

Другим человеком представился мне Гучков, чем я знал его раньше. Умеренный, убежденный конституционный монархист, стал открытым злобным революционером, настроенным больше всего против особы Государя Императора.

Под чьим давлением действовал он?

Англия была вместе с заговорщиками. Английский посол сэр Бьюкенен принимал участие в этом движении, многие совещания происходили у него.

Петербург был набит бородачами запасными, большей частью из рабочих фабрик и заводов. Каждый солдат получал из революционного фонда ежедневно 25 рублей. Это происходило в конце 1916 года, а восстание было назначено 22 февраля 1917 года.

Было время еще предупредить заговор и ликвидировать зачинщиков. Через несколько дней я отправился к Штюрмеру, тогда Председателю Совета министров, и по долгу присяги доложил ему, что видел и знал.

– Примите меры, доложите Государю, – сказал я ему.