Чтение онлайн

Лидер правых Н.Е. Марков заявил, что блок этот не красный «ибо красные определенно кровавого цвета в него не вошли… Его правильнее назвать желтым блоком». «Не желтым, трехцветным», – возражал на это В. Шульгин.

Кстати о Шульгине. В моей книге есть много лиц, которые мне крайне неприятны, несимпатичны. Но такого брезгливого чувства, какое вызывает во мне этот «монархист», никто не вызывает. Если совсем бегло мы просмотрим его биографию, то мы увидим картину, аналогичную биографии Талейрана. В Думе он был сперва во фракции правых, потом перешел к националистам, затем стал членом фракции центра. Потом стал «лидером» Прогрессивного блока. В февральские дни вошел во «Временный Комитет Государственный Думы». Затем поехал с Гучковым в Псков «просить Государя “помочь”» и… отречься. В эмиграции написал ряд книг весьма сомнительного характера, в частности «Три столицы», в которой он описывает свою поездку в СССР, устроенную Г.П.У. Уже зная об этой провокации, он все же выпускает эту книгу. Затем не эвакуируется, как большинство русских, из Югославии в конце 2-й мировой войны, а остается у Тито. Большевики его арестовывают, отправляют в концлагерь, а затем лет десять тому назад, во времена владычества Хрущева, Шульгин и по радио, и в советской прессе рассказывает о своих впечатлениях о посещении колхоза и благодарит «дорогого Никиту Сергеевича за доставленные ему радостные переживания при виде всего им увиденного».

Я помню, как некоторые наши компатриоты говорили, что Шульгина, дескать, заставили это заявить. Я не могу утверждать противного, но мне кажется, что Шульгину совсем нетрудно было сделать еще один вольт и «помочь» Хрущеву в его утверждениях о райской жизни в СССР.

Так вот, как описывает Шульгин свое вступление в прогрессивный блок. «И я, едва приехав, позвонил к Милюкову. Милюков меня сразу не узнал: я был в военной форме. Впрочем, и вправду я стал какой-то другой. С Милюковым мы были ни в каких личных отношениях. Между нами лежала долголетняя политическая вражда. Но ведь 26 июля (день, когда Государь был в Думе после объявления войны. – В. К.) как бы все стерло. «Все для войны!» Но все же он был несколько ошеломлен моей фразой:

– Павел Николаевич… Я пришел вас спросить, напрямик: мы – друзья?

Он ответил не сразу, но все же ответил:

– Да… кажется… Я думаю… что мы – друзья»… (В. Шульгин «Дни»).

Затем Шульгин описывает разговор с Милюковым. Милюков говорит: «С одной стороны надо, чтобы те люди, которых страна считает виновниками (чего? – В. К.), ушли… Надо, чтобы они были заменены другими достойными, способными, – людьми, которые пользуются общественным доверием – что ли… Не может же в самом деле совершенно крамольный Горемыкин быть главой правительства во время мировой войны…. (Клемансо – был ровесником Горемыкина. – В. К.). Западные демократии выдвинули цвет нации на министерские посты…»

«Дело ясно: надо позвать кадет и предоставить им сформировать кабинет. Собственно говоря, почему этого не сделать?»

«Родзянко несет свой авторитет председателя Государственный Думы с неподражаемым весом. Это его достоинство и недостаток “Цукать” министров с некоторых пор сделалось его потребностью». «Ген. Поливанов, военный министр, человек умный, вдумчивый и большой дипломат». «Правительство обвинялось “в измене”». «Это слово повторяет вся страна. Если мы (Блок) откажемся от него, мы не скажем того, что нужно, того, что от нас ждут…» «В конце концов победило компромиссное решение. В резолюцию все же было включено слово “измена”, но без приписывания измены правительству со стороны Думы. Было сказано, что действия правительства, нецелесообразные и нелепые и какие-то еще, привели, наконец, к тому, что “роковое слово измена ходит из уст в уста”»… И все же, правда изредка, у этого «народного представителя» (Боже, кто только не лезет в эти представители, а народ тут совсем ни при чем!) бывают минуты просветления: «В минуты сомнений мне иногда начинает казаться, что из пожарных, задавшихся целью тушить революцию, мы невольно становимся ее поджигателями. Мы слишком красноречивы… мы слишком талантливы в наших словесных упражнениях. Нам слишком верят, что правительство никуда не годно»…

В этих последних словах Шульгина дан совершенно точный анализ деятельности прогрессивного блока – поджигатели. Милюков был сознательным врагом существующего строя Родзянко – явно ограничен, а такие люди, как Шульгин… мне не хочется называть его, как он этого заслуживает, но порядочные люди «Шульгиным» руки не подают.

В ответ на эти притязания «блока» Государь поручил И.Л. Горемыкину объявить перерыв думской сессии. Государь считал, что министры ответственны перед Монархом, а не перед «обществом», всегда изменчивом в своих настроениях. А член Государственного Совета В.И. Гурко, этот «один из лучших сынов ушедшей России, один из столпов ее государственного строительства» (Архим. Константин «Памяти последнего Царя») осмелился сказать, намекая на «хлыстовство» Распутина: «нам нужна власть с хлыстом, а не власть, которая сама под хлыстом» (С. Ольденбург).

Съезды земского и городского союза отправили депутации к Государю для передачи резолюции, требующей смены правительства. Конечно, Государь их не принял. Вскоре Государь совершенно ясно заявил на заседании Совета министров в Ставке, что все силы страны должны быть посвящены ведению войны, а не политической борьбе. Министры, которые стояли за уступки блоку, должны были уйти. Таким образом были уволены Самарин, Щербатов, Кривошеий и Харитонов.

О Кривошеине надо сказать несколько больше. Очень способный, сотрудник Столыпина, он одно время готовился Государем к занятию поста Председателя Совета министров. И вот началась «тайная интрига» Кривошеина против Горемыкина.

Государыня в своих письмах к Государю называет Кривошеина «тайным врагом, действующим исподтишка», работающим «заодно с Гучковым», «он виляет, и левый и правый»…

Вел. кн. Андрей Владимирович в своем дневнике от 11 июня пишет: «Уже теперь поговаривают, что Кривошеий орудует всем и собирает такой кабинет министров, однотипных и одинаково мыслящих, который был бы послушным орудием у него в руках. Направление, взятое им, определяется народом, как желание умалить власть Государя. Об этом очень открыто говорят почти все».

«Он слишком много видается с Гучковым», – писала Государыня 18 сентября.

Стабилизация фронта. Прогрессивный блок. Деятельность комитетов. Горемыкин. Хвостов – министр внутренних дел. Штюрмер – Председатель Совета министров

Положение на фронте к концу года стабилизировалось. Россия вынесла на себе главную тяжесть войны. В стране в это время лихорадочно развивалась военная промышленность: строились новые казенные заводы. Экономическая жизнь страны протекала почти нормально. Дороговизна не носила еще одиозного характера: рост цен не вносил тревоги в широкие обывательские массы. В общем, если бы не искусственно создаваемая нервная атмосфера, если бы не «передовая общественность» в лице Думы, всяких комитетов и союзов, а также салонов великосветских интриганов, жизнь страны в эти тяжелые годы войны могла бы быть названа нормальной.

Живя в Ставке, Государь раз в месяц приезжал на несколько дней в Царское Село. Все ответственные решения Государь принимал сам, но в свое отсутствие поручил Императрице поддерживать сношения с министрами и сообщать Ему обо всем происходящем в Петрограде. Это не было формальным возложением на Государыню известных обязанностей, но доверяя всецело Своей Супруге, Государь мог положиться только на Государыню. В этом были виноваты как и члены Императорской Фамилии (не исключая Императрицы Марии Федоровны), так и та часть высшей бюрократии, которая, за исключением нескольких имен, потеряла доверие своего Монарха. И совершенно прав был Государь в своем решении.

Все «сановники» прошлого, как Коковцев, Гурко, Кривошеий, вели интриги, общались с явными врагами Престола, как Гучков, Львов, Милюков и др., пускали совершенно фантастические слухи, вели себя, как одержимые какой-то навязчивой идеей и… шли к гибели и своей, и России. И никто, или почти никто, не задался вопросом – нет ли во всем этом какой-то невидимой руки, искусно направляющей всех этих людей к катастрофе? Да, конечно, все знали об этом и говорили открыто, но только называли три имени: Государыня, Распутин, Вырубова. Чем это объяснить?

В этой главе я буду говорить об этих трех лицах, но только неужели действительно можно было верить всем сплетням и клевете? Мне скажут – а письма Государыни к Государю? Да я подпишусь под всеми этими письмами обеими руками! Все характеристики Государыни были необыкновенно меткими, Ее любимый эпитет «скотина» как нельзя лучше подходил ко всем этим министрам, думцам и комитетчикам. И нужно было, конечно, Государю гнать их всех вон. Вот Солоневич прямо говорил, что Милюкова, конечно, нужно было повесить за его клеветническую речь 1 ноября 1916 года! Но как не злопыхательствовал прогрессивный блок и вся примыкающая к нему общественность, положение улучшалось с тех пор, как Государь стал во главе армии. И даже более честные члены этого блока это признали.