Чтение онлайн

Разговор Рузского с Родзянко начался только в три часа тридцать минут ночи на 2 марта. Когда разговор был окончательно передан в Ставку, там сразу решили, что отречение – единственный исход. Это видно из документа № 27. Вот этот документ. Вернее преступление.

«У аппарата ген. Данилов.

Здравствуй Юрий Никифорович, у аппарата Лукомский.

Ген. Алексеев просит сейчас же доложить Главкосеву, что необходимо разбудить Государя и сейчас же доложить ему о разговоре ген. Рузского с Родзянко. Переживаем слишком тяжелый момент, когда решается вопрос не одного Государя, а всего Царствующего Дома и России. Генерал Алексеев убедительно просит безотлагательно это сделать, так как теперь важна всякая минута и все этикеты должны быть отброшены.

Ген. Алексеев просит, по выяснении вопроса, немедленно сообщить, дабы официально и со стороны высших военных властей сделать необходимое сообщение в армии, ибо неизвестность хуже всего и грозит тем, что начнется анархия в армии.

Это официально, а теперь прошу тебя доложить от меня генералу Рузскому, что, по моему глубокому убеждению, выбора нет и отречение должно состояться. Надо помнить, что вся Царская Семья находится в руках мятежных войск, ибо, по полученным сведениям, дворец в Царском Селе занят войсками, как об этом вчера уже сообщал Вам генерал Клембовский. Если не согласится, то, вероятно, произойдут дальнейшие эксцессы, которые будут угрожать Царским Детям, а затем начнется междоусобная война и Россия погибнет под ударами Германии, и погибнет вся династия. Мне больно это говорить, но другого выхода нет. Я буду ждать твоего ответа.

Ген. Рузский через час будет с докладом у Государя, и потому я не вижу надобности будить Главнокомандующего, который только что, сию минуту, заснул и через полчаса встанет. Выигрыша во времени не будет никакого. Что касается неизвестности, то она не только тяжка, но и грозна. Однако и ты и генерал Алексеев отлично знаете характер Государя и трудность получить от него определенное решение. Вчера же весь вечер до глубокой ночи прошел в убеждениях поступиться в пользу ответственного Министерства. Согласие было дано только к двум часам ночи, но, к глубокому сожалению, оно, как это в сущности и предвидел Главнокомандующий, явилось запоздалым. Очень осложнило дело посылка войск ген. адъютанта Иванова. Я убежден, к сожалению, почти в том, что, несмотря на убедительность речей Николая Владимировича и прямоту его, едва ли возможно будет получить определенное решение; время безнадежно будет тянуться. Вот та тяжкая картина и та драма, которая происходит здесь.

Между тем Исполнительный Комитет Государственной Думы шлет ряд извещений, что остановить поток нет никакой возможности. Два часа тому назад Главнокомандующий вынужден был отдать распоряжение о том, чтобы не препятствовать распоряжению заявлений, которые клонятся к сохранению спокойствия среди населения и к приливу продовольственных средств. Другого исхода не было.

Много горячих доводов высказал ген. Рузский в разговоре с Родзянко в пользу оставления во главе Государя с ответственным перед народом Министерством, но, видимо, время упущено и едва ли возможно рассчитывать на такое сохранение.

Вот пока все, что я могу сказать. Повторяю – от доклада ген. Рузского я не жду определенных решений. Данилов.

Дай Бог, чтобы генералу Рузскому удалось убедить Государя. В его руках теперь судьба России и Царской Семьи.

Лукомский».

Вот и все. Как будто незначительный, дружеский разговор двух генералов. На самом деле это протокол того преступления, которое уже было обдумано в Ставке и никакие изменения не могли иметь места. Алексеев уже твердо решил взять в свои руки вопрос об отречении Государя. И уже и язык меняется коренным образом: «необходимо разбудить Государя и сейчас же доложить»… «…все этикеты должны быть отброшены», «… выбора нет и отречение должно состоятся», «ген. Алексеев убедительно просит безотлагательно это сделать».

Помимо Алексеева и главнокомандующих фронтами вина за преступление 2 марта ложится также и на двух ближайших помощников Алексеева и Рузского. Это Лукомский и Данилов. Кто они – мы знаем. Лукомский еще за много лет посещал заседания военной ложи у Гурко, будучи Товарищем военного министра, в заседании Совета Министров позволил себе оскорбительно говорить о Государе (Воспом. Наумова). О Данилове и говорить нечего. В своих воспоминания он говорит о Государе: «…Император Николай II не обладал ни необходимыми знаниями, ни опытом, ни волею, и что весь Его внутренний облик мало соответствовал грандиозному масштабу войны». Кроме того, он был обижен, что после генерал-квартирмейстерского поста в Ставке Николая Николаевича получил только корпус. В общем обе фигуры представляют собой людей как узких специалистов военного дела, не понимавших всех особенностей нашей государственности, симпатизировавших и Думе и «передовой общественности» и не имевших необходимых точных сведений о том, кто является подлинным хозяином и вдохновителем революции в Петрограде. Вообще они были, как и другие генералы, «дырой на верхах армии».

Ген. Вильчковский продолжает: «Н.В. Рузский, измученный и тоже больной (отчего во главе Русской армии стояли старые и больные люди? Что, разве не было более молодых и здоровых? – В. К.), в исходе девятого часа утра прилег, велев разбудить его через час, чтобы идти с докладом о своем разговоре к Государю. Он еще надеялся, что Манифест сделает свое дело, но в Ставке решили иначе и требовали, чтобы Рузский ни минуты не медлил идти к Государю – убеждать Его отречься и уже писали циркулярную телеграмму Главнокомандующим, предлагая им “просить” согласия Государя на отречение. Между получением в Ставке окончания разговора Рузского с Родзянко и посылкой циркулярной телеграммы прошло 2 часа 45 м».

В разговоре Родзянко с Рузским Родзянко лжет все время. Лжет, что «только ему верят, только его приказания исполняют». На самом деле Временный комитет в Думе выставили из занимаемого помещения, куда въехал какой-то орган Совдепа, а «вершителей судьбы» во главе с «громогласным» Родзянко втиснули в две маленькие комнаты. Для того, чтобы пройти на телеграф, Родзянко просил у Совдепа охрану из двух солдат, в противном случае могли избить или даже убить этого самого «вершителя». Родзянко на вопрос Рузского – согласен ли он стать во главе кабинета? (Все зависело от Совдепа, все до мелочей, но Родзянко ничего об этом не сказал.) Вместо ответа начинает говорить о том, как он предсказывал революцию, но его не слушали. Начинает обвинять Государыню и, наконец, проговорился, что он, «которого все слушают и приказания исполняют», чувствует себя на волоске от заточения в Петропавловскую крепость. Затем заявляет, что Манифест опоздал, еще не зная, какой, все равно опоздал.

Но Рузский не замечает противоречий Родзянко. Он был, как и большинство «высших генералов», подлинной «дырой». А Родзянко (хоть и не генерал, но «дыра» уж совсем законченная) заявляет, что «все решили довести войну до конца, но Государь должен отречься». Кто все? Кто требует отречения? Не те ли, которых боится Родзянко и которые дают ему охрану из двух солдат? Родзянко говорит, что «сегодня ночью» назначил «Временное Правительство». На самом деле прогрессивный блок просил униженно Суханова, Стеклова и других «секретарей дьявола» разрешить им «создать правительство». Суханов в своих воспоминаниях по этому поводу пишет: «Следующее слово было мое. Я отметил, что стихию можем сдержать или мы, или никто. Реальная сила, стало быть, или у нас, или ни у кого. Выход один: согласиться на наши условия и принять их как правительственную программу».

Суханов, который еще раньше говорил, что первое правительство должно быть сформировано из буржуазии с тем, чтобы оно исполняло все требования Совдепа, т. е. таскало из огня каштаны для «грядущей всемирной социалистической революции», говорил с Родзянко, Милюковым и другими думцами, как с лакеями. Они такими и были и потому удивляться совсем не приходится, что после Февраля – Марта наступил Октябрь. Это было логично, естественно и последовательно. От прогрессивного блока, через «прогрессивные» события, до приезда в запломбированном вагоне «великого гуманиста» с прогрессивным параличом.

Но генералы всего этого не понимали. Для того чтобы понимать, надо было быть другими людьми. Генералы ими не были. Уже задним числом «Рузский сам себя обвинял, что недостаточно твердо говорил с Родзянко, и не отдал себе сразу отчета в его сбивчивых противоречивых словах» (Вильчковский), а Алексеев будто бы сказал, что «никогда себе не прощу, что поверил в искренность некоторых людей, послушался их и послал телеграмму главнокомандующим по вопросу об отречении Государя от Престола» (Лукомский).