Чтение онлайн

Эти слова, после отречения, Государь передавал в Ставке Императрице Марии Федоровне, которая в Дании рассказывала мне об этом. Источник осведомления безусловно достоверный» (Кн. В.Н. Шаховской «Sic transit gloria mundi»).

Вот все – самое главное. В эти часы совершалась история перелома России. В эту минуту решилась судьба России и кончалась война. Государь обращает Свой взор на армию – в лице второго после себя вождя – Алексеева… Государь видит, что и здесь этот Его ближайший помощник – за общество и за Петроградский сброд улицы; узнает, что он против Него и что, без Его ведома, посылаются с мнением Родзянки телеграммы… Без него – генералы и Дума соглашаются, что продолжать с Ним войны нельзя… Без повеления Царя, без вопроса и приказа Вождя – Главнокомандующие заглазно указывают выход, берутся решать судьбу России. В ночь 2-го марта заговором попрано было все… Командующие, как и депутаты, презирая присягу, дисциплину, историю, боевую славу, – смеют вместе с обществом не только судить своего Государя и Вождя, но… советовать, требовать, просить… не все ли равно… отречься и освободить свой Престол и пост, и обезглавить Россию… И за что? – на каких основаниях?..

Мир не слыхал ничего подобного этому правонарушению. Ничего иного после этого, кроме большевизма, не могло и не должно было быть… Русский Царь предан. Предана вся Россия… Предана Армия, и она после этого тоже предаст. Следствием актов Алексеева и главнокомандующих – приказ № 1, беспрекословно выполненный тем же Алексеевым…

С ночи 2-го марта нет армии, нет и России. Ничего иного Государь не мог сделать, как отречься. Государь понял все, и Россия услышит Его суд в словах: «Кругом измена, и трусость, и обман».

Н. Павлов тоже пишет об этом: «1-е и 2-е марта 1917 года – важнейшие дни всей истории России, ее “быть или не быть”: Самодержавие – или социализм? Единое Царство – или республика? Победа – или поражение? Слава – или позор? Народная свобода при Монархии, или кабала социальная и экономическая? и, наконец: или тысячелетняя независимость России и самодовлеющий ход вперед, – или полная зависимость и… иго – в тысячу крат более тяжкое, чем монгольское, и владычество над страной алчных мировых сил. В те часы Христианская Россия дрогнет, отдавая надолго народ во власть дьявола… Непобежденным остается один Государь…

В час решения Государя совершалось таинство, а не политика, и напрасно летописцы упрощают момент отречения в эпизод.

Таинственность происходящего подтверждается тысячелетней историей страны, связью Царей с Православием и народом и актом помазанничества Богом, в которого еще по сегодня верит часть человечества. Перед этим прошлым и будущим Государь стоял один. Ни на одного Монарха еще никогда не ложилось бремя подобного решения, т. к. нет более великой и важной страны, как Россия…

В сопоставлении трех сил. Власти, общества и народа выступает яркая картина: велик, ясен и белоснежно чист облик носителя Власти.

Низменно, преступно и мрачно Общество» (Н.А. Павлов «Его Величество Государь Николай II»).

А архимандрит Константин писал об уходе Царя: «Теперь, с отказом от Царя, Россия отрекалась и от своей души… Забыв о Царе, Россия забыла о войне, забыла о Родине, забыла и о Боге». Россия «вообще перестала существовать, как некая соборная личность. Осталась рассыпанная храмина, в которой не могло ничего сплотиться достаточно стойкого ни для защиты Царя, ни для защиты Бога, ни для защиты Родины» (Архим. Константин «Памяти последнего Царя»).

Гучков и Шульгин в Ставке. Манифест Государя. Отречение в пользу Михаила Александровича

В этой главе я хочу коснуться того эпизода, уже после отречения, который Мельгунов в своих «Мартовских днях 17 г.» называет «Свитской интригой».

Я назову этот эпизод – последней попыткой (увы! бесплодной) преданных Государю людей помешать переслать телеграмму с текстом отречения Государя в Петроград и тем не допустить отречения.

После заявления об отречении Государь вышел из салона и вернулся в 3 ч. и передал две телеграммы: одну в Петроград, на имя председателя Государственной Думы, а другую Алексееву в Ставку. Текст первой гласил: «Нет той жертвы, которую Я бы не принес бы во имя действительного блага и для спасения родимой матушки России. Посему я готов отречься от Престола в пользу Моего Сына с тем, чтобы Он оставался при Мне до совершеннолетия, при регенстве брата Моего Михаила Александровича».

Вторая телеграмма была следующего содержания: «Во имя блага, спокойствия и спасения горячо любимой России Я готов отречься от Престола в пользу Моего Сына. Прошу всех служить Ему верно и нелицемерно».

Телеграмма в Ставку с текстом отречения была следствием ультиматума Алексеева, который, препровождая телеграммы главнокомандующих в Псков, закончил своим заключением, в котором были фразы «…умоляю безотлагательно принять решение», «…соизволите принять решение» и наконец – «Ожидаю повелений». Вильчковский пишет, что последняя фраза телеграммы Алексеева, «ожидаю повелений», вызвала в Государе чувство горечи, которого Он, несмотря на всю Свою выдержку, не мог скрыть». Государь понял, что это ультиматум Его вероломного начальника штаба.

После получения известия из Петрограда, что в Псков выезжают Гучков и Шульгин, Государь телеграмму Алексееву взял обратно, а телеграмму для Родзянко приказал Рузскому задержать у себя до прибытия депутатов. После этого Рузский удалился.

Теперь предоставим место тому, что пишет Воейков: «Меня, как громом, поразило это известие, так как из разговора с Государем я совершенно не мог вывести заключения, что подобное решение уже созрело в помыслах Его Величества. Я побежал в вагон Государя, без доклада вошел в Его отделение и спросил: “Неужели верно то, что говорит граф (Фредерикс. – В. К.) – что Ваше Величество подписали отречение? И где оно?” На это Государь ответил мне, передавая лежавшую у Него на столе пачку телеграмм: “Что Мне оставалось делать, когда все Мне изменили? Первый Николаша… Читайте”. (Я понял, что Государь был очень взволнован, раз Он в разговоре со мной так назвал Великого князя Николая Николаевича.) На мой вторичный вопрос: “Где же отречение?” Государь сказал, что отдал его Рузскому для отправки Алексееву, на что я доложил Государю, что, на мой взгляд, никакое окончательное решение принято быть не может, пока Он не выслушает находившихся в пути Гучкова и Шульгина. Государь согласился потребовать Свое отречение обратно от Рузского. Он мне сказал: “Идите к Рузскому и возьмите у него обратно отречение”. Я ответил, что лучше было бы это поручение возложить на генерала Нарышкина (начальник Походной Канцелярии. – В. К.), так как мои переговоры с Рузским приведут только к новому совершенно ненужному столкновению. Тогда Государь сказал: “Я вам потом дам прочесть телеграммы, а сейчас вы Мне позовите Нарышкина”. Я пошел за Нарышкиным, которому Государь отдал приказание сходить к Рузскому за подписанным отречением. Рузский жил на вокзале в своем поезде. Генерал Нарышкин через несколько минут вернулся и доложил Государю, что генерал-адъютант Рузский отказался вернуть ему отречение».

Дальше пишет Вел. кн. Андрей Влад., со слов Рузского: «…ко мне пришел один из флигель-адъютантов и попросил вернуть Государю телеграмму. Я ответил, что принесу лично, и пошел в Царский поезд и застал Государя и гр. Фредерикса. Я чувствовал, что Государь мне не доверяет и хочет вернуть телеграмму обратно, почему прямо заявил: “В. В., я чувствую, Вы мне не доверяете, но позвольте последнюю службу все же сослужить и переговорить до Вас с Гучковым и Шульгиным и выяснить общее положение”. На это Государь сказал: “Хорошо, пусть останется, как было решено”… Я вернулся к себе в вагон с телеграммой в кармане»…

Все эти генералы все еще боялись, что Государь передумает, а Государь… понимал, что все кончено. Все остальное – и приезд двух таких же предателей, как и генералы, отъезд в Могилев, прощание со Ставкой, арест Государя, Его заключение с Семьей в Царском, затем Тобольск, страшный Екатеринбург, все это было длительной агонией, которая окончилась Ипатьевским подвалом. Кто повинен в этой ужасной смерти? Только палачи? Только Советское правительство с Лениным? Только Временное правительство? Керенский? Совдеп? Нет. И генералы-изменники во главе с Алексеевым. И они еще больше, чем другие. И Алексеев еще больше, чем другие генералы. Если бы он захотел, вернее смог бы понять, продумать (или быть другим человеком, чего он не мог), то не было бы ни Временного пр-ва, ни Керенского, ни Совдепа, ни Советов, ни Ипатьевского подвала.