Чтение онлайн

...Из дневника Семена Андреевича Порошина: "В этот день после утреннего чая великий князь пошел в залу и принялся готовить флажную иллюминацию подаренного ему к дню рождения большого линейного корабля, точную копию настоящего - "Ингерманландии".

Когда Порошин позвал мальчика на занятия, он сделал вид, что не слышит, а на повторный зов ответил:

– Мы сейчас все равно едем в Академию художеств, что ж на минуту книгу раскрывать?

– Идемте, Ваше Высочество, - настаивал Порошин, - отлынивать от учения негоже.

– Что ж, - проворчал обиженно Павел, - не все государю трудиться-то, чай, он не лошадь, надобно и отдохнуть!

– Никто не требует, чтобы государь трудился без отдыха, - возразил Порошин.
– Он такой же человек, как все прочие, и возвышен в свое достоинство не для себя, а для народа. Поэтому всеми силами стараться должен о народном благосостоянии и просвещении.

– Экий ты, братец, прилипчивый, - сдаваясь, сказал Павел, - пойдем сядем и посчитаем один на один, - ведь мы с тобой известные математики".

Вечером, укладываясь спать, Павел виновато сказал Порошину:

– Не сердись на меня, я понимаю, что был не прав. Когда вырасту, все исправлю в своем поведении.

– Зачем же откладывать? Исправлять надо сейчас, а там появятся другие нелегкие заботы, - задумчиво произнес Порошин.

– А теперь спать, утро вечера мудренее, - сказал он и ласково потрепал мальчика по голове.

В дневнике встречаются и такие записи: "У меня очень дурно учился, так, что я, брося бумаги, взял шляпу и домой уехал. Причины дурному сегодняшнему учению иной я не нахожу, как ту, что учиться он начал несколько поздно, а после моих лекций оставалося еще фехтовать и сходить за ширмы подтянуть чулки и идти на концерт. И так боялся и нетерпеливствовал, чтоб не опоздать"...

"Говорил все о штрафах, и я бранил его за то: "С лучшими намерениями в мире вы заставите ненавидеть себя, государь..."

Вскоре у наследника появился товарищ по играм и наперсник.

– Познакомьтесь, Ваше Высочество, - сказал Никита Иванович, подводя к нему мальчика лет двенадцати, румяного и упитанного, смущенно улыбавшегося Павлу.

– Это мой внук, князь Александр Борисович Куракин. Батюшка его скончался, и государыня разрешила Саше быть в отведенных мне покоях. Прошу любить и жаловать. Теперь вы часто будете видеться и играть вместе, сказал Панин, представляя внука.

Вначале мальчики дичились друг друга, но потом возраст и общие интересы сделали свое дело - они подружились, и надолго. Пожалуй, у Павла не было более близкого и преданного ему человека. Медлительному, неуклюжему Саше Куракину часто доставалось от резкого и быстрого Павла. Но он был терпелив, добродушен и все прощал своему высокородному другу.

Запись от 19 сентября 1765 года: "По окончании всенощной принял Государь Цесаревич от всех нас поздравление и весьма был весел. Разошлися все, и я, раздевши, положил Его Высочество в постелю, было десять часов.

Государь Великий Князь изволил проститься со мною с особливою горячностью и ласкою и тем как бы припечатал в сердце моем все те движения моей горячности и ревности, которые во все течение первого-надесять году возрастало и в предшедшия лета к нему пламенело".

4 апреля 1765 года скончался великий Ломоносов. Порошин узнал об этом в тот же день вечером и утром принес печальную весть во дворец. Павел с участием отнесся к известию, пожалел покойного и спросил, велика ли у него семья. Порошин рассказал о жене и дочери Ломоносова, о большом горе, постигшем россиян. Потом он взял "Российскую грамматику" и раскрыл ее на посвящении автора великому князю. Книга была издана в 1757 году, когда наследнику исполнилось только три года, но автор обращался к нему как к взрослому. "Пресветлейший государь, великий князь, милостивейший государь, - читал Порошин, - повелитель многих языков, язык российский не токмо обширностью мест, где он господствует, но купно и собственным своим пространством и довольствием велик перед всеми в Европе. Карл Пятый римский император - говаривал, что шпанским языком с Богом, французским с друзьями, немецким с неприятелем, итальянским с женским полом говорить прилично. Но если бы он российскому языку был искусен, то, конечно, к тому присовокупил бы, что сим со всеми оными говорить пристойно. Ибо нашел бы в нем великолепие шпанского, живость французского, крепость немецкого, нежность итальянского, сверх того, богатство и сильную в изображениях краткость греческого и латинского языков. И так, когда в грамматике как в науке таковую нужду имеют, того ради желая, дабы она сиянием от пресветлого имени вашего императорского высочества приобретенным привлекла российское юношество к своему наставлению, всенижайше приношу оную вашему императорскому высочеству"...

– Не надо, - перебил Порошина внимательно слушавший Павел.
– Ведь это льстит он. Писал мне, когда я еще ничего не понимал.

– Автор объясняет, что, посвящая вам свою грамматику, он желал бы придать ей некое сияние от вашего имени, чтоб привлекла она российское юношество, - ответил Порошин.

– Ну и что, привлекла она?

– Да, Ваше Высочество, и не только юношей. По российской грамматике господина Ломоносова везде обучаются русские люди и воздают ему хвалу. По этой книге и вы, государь, родной свой язык познаете.

8 апреля состоялись похороны. День выдался теплый, солнечный; под непрестанный звон колоколов масса народа провожала в последний путь великого сына земли русской. Похоронная процессия медленно двигалась по Невскому к Лавре. За гробом шли сенаторы, вельможи, академики, духовенство, кадеты Сухопутного и Пажеского корпусов, люди всякого звания. Не было только никого от царской фамилии.

Прямо с похорон Порошин появился во дворце. Он занял свое место за обеденным столом рядом с великим князем.

– Ну как, похоронили Ломоносова?
– спросил он учителя неприязненным тоном, и Порошин понял, что разговор о Ломоносове уже был и говорили о нем дурно. Павел был очень восприимчив к отрицательным оценкам и мгновенно выдавал их за свои.

– Не я один хоронил, Ваше Высочество, - спокойно ответил Порошин. Многие тысячи русских людей прах Ломоносова провожали и о смерти сего ученого и доброго человека жалели.

– Что о нем жалеть?
– возразил Павел, ища взглядом сочувствия у присутствующих.

– О делах Ломоносова его изобретения и открытия повествуют, продолжал Порошин, - притом он был поэт и советчик государей, которых наставлял управлять народом разумно и мягко, как о том в одах его сказано.

Павел насупился, он понял, какую обиду нанес любимому учителю, и теперь раскаивался в своих необдуманных словах. Никита Иванович заметил смущение наследника и, чтобы отвлечь внимание, начал разговор о любимой им Швеции.

– Вот разумное государство, - сказал он, - там в королевской семье принцев и даже принцесс обучают разным наукам. Помнится, наследный принц Адольф Фридрих на одиннадцатом году экзаменовался по математике, истории и географии. Часа три он простоял, не сходя с места, отвечая на вопросы. Да не сочтено будет хвастовством и лестью, но и у нас учение государя цесаревича идет ровно, - добавил он.

– У меня великий князь хорошо учится, - заметил Порошин, - жаль только, что лениться иногда любит.

– И у меня по истории хорошо успевает, - заметил Остервальд.

После обеда Павел подбежал к Порошину и шепнул:

– Прости меня, пожалуйста, за нелепый разговор за столом.

Порошин улыбнулся и ласково потрепал мальчика по голове. Воспитывая и наставляя наследника, "Порошин принял за образец пчелу, которая из разных растений высасывает только то, что ей надобно... При этом Порошин должен был бороться с большими трудностями, часто испытывать горькую досаду", пишет С. Соловьев.