Чтение онлайн

— Что ты такое несёшь?! — Кирилл сделал шаг вперёд. — Ты убил людей. Тех самых простолюдинов, которых ты на своих приёмах называешь «опорой нации» и «главным ресурсом княжества». Ты натравил на них Бездушных!

Илларион Фаддеевич встал из кресла. Медленно, с достоинством человека, привыкшего, что его слово является последним в любом споре.

— Да, — произнёс он, и впервые в его голосе не было ни эвфемизмов, ни обтекаемых формулировок. — Да, Кирилл. Я согласовал операцию. Инструменты предоставил человек, чьё имя тебе знать не нужно. Гон должен был уничтожить Бастион Платонова и похоронить его амбиции. Деревни оказались на пути, и им пришлось заплатить за это цену. Такова грязная правда жизни. Если тебе от этого легче, я не планировал жертв среди населения. Если не легче, можешь осуждать, но сперва попробуй сесть в это кресло и принимать решения, от которых зависит будущее всего княжества.

Откровенность оказалась страшнее эвфемизмов.

За двадцать пять лет Кирилл привык к отцовским уловкам: «инцидент» вместо «преступление», «непредвиденные последствия» вместо «провал», «силовое урегулирование» вместо «война». Обтекаемые слова и литературные цитаты создавали пространство между говорящим и сутью, и в этом пространстве можно было спрятаться. Когда Илларион Фаддеевич наконец снял маску и заговорил прямо, между ним и пролитой им кровью не осталось ничего.

Кирилл ударил.

Молния сорвалась с навершия жезла и метнулась к отцу. Потёмкин принял разряд на щит, который поставил за долю секунды до удара, с той экономной точностью, которая отличала Магистра третьей ступени от Мастера первой. Щит загудел, но выдержал.

— Сдайся, — Кирилл стиснул зубы. — Сдайся добровольно. Выйди на суд и ответь за всё, что натворил.

— Не говори глупостей.

Второй удар. Третий. Потёмкин отклонял молнии жезлом, уходил от водяных потоков, ставил щиты. Кабинет начал разваливаться на части. Стол раскололся пополам от шального удара. Книжные шкафы опрокинулись, засыпав пол переплётами и гипсовой крошкой. Портрет прадеда загорелся ровным голубоватым пламенем. Кирилл бил всем, что имел, швыряя молнии и водяные потоки, переключаясь между стихиями, расходуя резерв быстрее, чем следовало.

Потёмкин отклонил очередную молнию жезлом, и разряд ударил в каминную полку. Мраморная плита лопнула, выбросив веер острых осколков. Один из них чиркнул Кирилла по брови, вспоров кожу до кости. Резкая, жгучая боль ослепила на мгновение, и тёплая кровь хлынула в левый глаз, заливая обзор. Кирилл отёр лицо тыльной стороной ладони, размазав красное по щеке, и ударил снова. Отец не целился в него. Осколок был случайностью, рикошетом. Князь Смоленский сдерживался, и от этого становилось ещё хуже.

Он знал, что проигрывает. Магистр третьей ступени мог раздавить Мастера первой одним направленным ударом. Отец ничего подобного не делал. Бил вполсилы, уходил от атак, ставил щиты, отклонял разряды в стороны. Обездвиживающие заклинания, которые он бросал, были рассчитаны на то, чтобы утомить, а не искалечить. Каждый раз, когда Кирилл пошатывался, Потёмкин делал паузу.

Княжич швырнул водяной поток вместо ответа. Отец перехватил контроль над водой одним движением жезла, развернул поток обратно и ударил им сыну в ноги, лишая равновесия. Кирилл отшатнулся, поскользнулся на мокром паркете, и его левый локоть врезался в угол опрокинутого шкафа на полной скорости. Сустав хрустнул, и рука прострелилась болью от пальцев до плеча. Кирилл сжал зубы, проглотив вскрик, перехватил жезл в правую руку и ударил молнией одной рукой, с пол-оборота.

— Хватит! — голос Потёмкина прорезал грохот. — Ты же себя убьёшь, прекрати!

Кирилл метнул очередное заклинание вместо ответа. Потёмкин принял его на щит, качнувшись на полшага назад.

— Ты знал! — выкрикнул Кирилл, и голос сорвался на хрип. — Знал, что они погибнут! Не ври мне, что не понимал этого!

— Ты рассуждаешь, как ребёнок, — князь отклонил молнию жезлом, и разряд угодил в потолочную балку. Балка треснула и просела, осыпав обоих штукатуркой. — Я управляю Бастионом, а не воскресной школой. Иногда приходится делать выбор между плохим и худшим!

Резерв таял. Аура мерцала, ноги подгибались, дыхание рвалось. Левая рука висела вдоль тела, согнутая в локте под неестественным углом, отказываясь слушаться. Кровь из рассечённой брови заливала левый глаз. Очередная молния вышла слабее предыдущей, и Кирилл понял, что следующей может не быть вовсе.

Колени подогнулись. Он опёрся здоровой рукой о подоконник разбитого окна и замер, тяжело дыша.

Отец опустил жезл.

— Всё? — спросил он, и в его голосе не было ни триумфа, ни злости. Только усталость и что-то похожее на боль. — Закончил? Можем мы теперь поговорить?

Кирилл поднял голову. Глаза, злые и мокрые от слёз, смешавшихся с кровью, уставились на отца.

— Мне не о чем с тобой говорить, — прохрипел он.

В этот момент сбоку раздался голос человека, который ступил в комнату незамеченным.

— Добрый вечер, Илларион Фаддеевич, — сказал Платонов. — Вижу, у вас семейный вечер. Надеюсь, не помешал.

Кирилл повернул голову и увидел в дверном проёме высокого широкоплечего мужчину, прислонившегося плечом к косяку со скрещёнными на груди руками. Лицо, которое два часа назад смотрело в записывающий кристалл на весь эфир Содружества.

Отец среагировал быстрее, чем Кирилл мог ожидать. Секунда, не больше: взгляд на Платонова в дверном проёме, мгновенная оценка, решение. Князь Смоленский не побежал и не поднял руки. Он атаковал.

Жезл описал короткую дугу, и со всех сторону к новоприбывшему рванули потоки. Вода собралась в пять плотных жгутов, закрученных спиралью, и устремилась к Платонову. Отвлекающие удар сверху, слева и справа, и основные едва заметно скользнули по полу из-за спины, целя в позвоночник. Многослойная атака, элегантная и расчётливая, выстроенная так, чтобы противник отразил часть ударов и пропустил самые критичные. Тактика человека, привыкшего побеждать обходными манёврами.

Платонов ответил одним движением.

Кирилл видел, как это произошло, хотя и не сразу осмыслил масштаб. Кабинет изменился. Металлические петли на остатках двери задрожали и выгнулись. Гвозди в половицах зашевелились, приподнимаясь из дерева. Латунные ручки на ящиках стола, каминная решётка, бронзовые рамы портретов, железные скобы книжных полок — каждый металлический предмет в радиусе десяти метров дёрнулся, подчиняясь чужой воле. Потёмкин бился на уровне отдельных заклинаний, выстраивая комбинации из водяных потоков. Платонов контролировал всё пространство целиком, превращая всю комнату, само пространство, в оружие.

Металл отбил прочь водяные жгуты, а каминная решётка, сорвавшись с петель, врезалась отцу в предплечье, ломая его и сбивая концентрацию. Князь отшатнулся, перехватил жезл левой рукой, попытался выставить щит. Жезл вырвался из его пальцев, словно намагниченный, пролетел через весь кабинет и влетел в раскрытую ладонь Платонова. Тот сжал чужой жезл и опустил руку.

Вся схватка заняла секунд пять. Может, шесть.

Кирилл стоял у стены, привалившись здоровым плечом к подоконнику, и смотрел на отца, которого только что обезоружили с той же лёгкостью, с какой взрослый отбирает палку, которой тот лупил крапиву, у ребёнка. Разница между Платоновым и отцом заключалась не в рангах, хотя и в них тоже. Один провёл жизнь за кулисами, управляя чужими руками. Другой строил свою империю мечом, и это чувствовалось в каждом движении, в каждой секунде боя.