Чтение онлайн

Борну, любителю новшеств и неожиданных идей — а его новшества, как было уже сказано, у него всегда окупались с избытком, — речь Напрстека пришлась весьма по душе. «То-то была бы сенсация, — размышлял Борн, — если посадить за кассу или в бухгалтерию девушку. «Вот так Борн, — толковали бы в Праге, — как говорится, nа so was [21] вы уже слышали?» Но с другой стороны, это может вызвать кривотолки, поскольку я вдовец, сразу распустят сплетни…»

Когда Борн высказал свои опасения, Напрстек омрачился.

— Что ж, если вы так полагаете, я не считаю возможным настаивать, — сказал он. — Стареете, милый Борн. До сих пор вы всюду были первым, а теперь уже не то. Вы основали первую славянскую фирму в Праге, первый в Праге стали продавать самовары и швейные машины, и я надеялся, что вы первым из коммерсантов будете способствовать успеху женского движения. Ну что ж, значит, эту роль сыграете не вы, а кто-нибудь другой. Ручаюсь, что барышне Ваховой я место найду, не допущу, чтобы она, доверившись мне, напрасно изучила бухгалтерию.

Во время своей негодующей речи Напрстек надел цилиндр и направился было к двери, но Борн задержал его:

— Погодите, Напрстек, ведь я ничего еще не сказал!

— Ладно, присылайте ко мне девушку, надо на нее посмотреть! И кстати, если человек, прежде чем принять решение, взвешивает все «за» и «против», это еще не признак старости!

Итак, посмотрев на Бетушу, Борн принял ее на работу в бухгалтерию с испытательным сроком, положив ей 40 гульденов в месяц. Работники бухгалтерии получали у него от 50 до 60 гульденов, но он мудро и здраво рассудил, что брать на работу женщину практически не имеет смысла, если не говорить о кратковременной сенсации и если не платить ей меньше, чем мужчинам, а Бетуша, не будучи дипломатом, с радостью на все согласилась. Последние опасения рассеялись, когда после бесконечных отсрочек и совещаний с Ганой и маменькой она наконец призналась во всем отцу и он принял новость хотя со слезами, но без всякого ущерба для здоровья. Ваха поплакал, а выплакавшись, сказал, к удивлению дочерей и жены, только сейчас понявших, до какой степени он одряхлел и сдал, что это целиком и полностью его вина.

— Простите меня, доченьки, простите, это я виноват, что вам приходится своими ручками на себя зарабатывать! — воскликнул он, и его парализованные губы жалобно скривились. — Да как же вы могли выйти замуж, коли я проживал все мое жалованье, ни единого крейцера не отложил вам на приданое! Я сердился на вас, упрекал, что сидите в девках, а должен был сердиться только на себя. Сейчас уже поздно, я на пенсии, а у вас жизнь искалечена. О, как ужасно на старости лет понять, что лучше бы тебе совсем не родиться!

Бетуша и Гана успокаивали его, плакали вместе с ним, но его горькие нарекания были для них голосом чужого мира; обеим казалось, что со времени их приезда из Хрудима пролетело не три года, а целая жизнь.

И Бетуша приступила к своим обязанностям.

«Бетуша Вахова с радостью и регулярно ходила в магазин, спокойная работа всегда прельщала ее, — записала Бетуша сама о себе спустя тридцать лет, составляя семейную хронику Вахов. — За аккуратность, прилежание и добросовестность в работе она сразу была отмечена шефом и очень быстро вошла в курс дела. Поначалу ее весьма огорчало, что дамы, приходившие в магазин за покупками, с любопытством ее разглядывали, нередко ей приходилось выслушивать насмешливые замечания, что занимает, мол, не подходящую для женщин должность, но она достойным поведением своим сумела противостоять их непониманию и обеспечить себе полный респект.

…В то время у Борна, — продолжала Бетуша, — швейными машинами торговали в заднем помещении, выходившем на Целетную улицу, там покупатели производили и все расчеты. Войдя с Пршикопов в магазин, шли через главный торговый зал, затем попадали через узкий проход во двор и оттуда — в противоположное крыло магазина, состоявшее из двух больших помещений, где были огромные несгораемые кассы, гнутая мебель и, наконец, швейные машины. Там царствовал пан Стыбал, механик пан Стыбал, бывший специалист по зонтам, мастер на все руки, который чинил все в магазине и в доме, а также бесплатно обучал шитью на швейной машине, — ведь, само собой разумеется, от самой лучшей машины мало проку тому, кто не умеет ею пользоваться. В этом помещении барышня Вахова съедала свой завтрак, который брала из дому, так как пан Борн не любил, чтобы служащие завтракали в магазине на людях.

Пан Борн был рачительным коммерсантом, он с удовольствием и часто обходил свой магазин и однажды обратил внимание на барышню Гану, она разговаривала со своей сестрой Бетушей в заднем флигеле».

Здесь мы вынуждены прервать занимательную хронику.

История первой встречи пана Борна с Ганой весьма примечательна, а показания Бетуши слишком скупы. Что делала Гана в заднем помещении предприятия Борна? По-видимому, училась шить на швейной машине; заказов у нее становилось все больше и больше, Бетуша ей уже не помогала, поэтому Гана решила купить себе швейную машину и ходила к пану Стыбалу учиться. Это было обычным делом, и то обстоятельство, что рачительный коммерсант Борн застал свою бухгалтершу, которая, грызя яблоко, разговаривала с одной из барышень, ходивших в заднее помещение его магазина портить учебную машину, само по себе не привлекло бы его внимания, разве только он счел бы нужным сделать замечание насчет яблочка. «Вы хорошо знаете, что я не люблю, когда служащие едят в присутствии клиентов — сказал бы он Бетуше, будь все так просто, как она описывала. — Если помещение не свободно, — продолжил бы он свою нотацию, — извольте завтракать в другом месте». А на робкое возражение Бетуши, что она разговаривала со своей сестрой, он, без сомнения, ответил бы: «Сестра или не сестра, для меня это клиент, и больше я ничего не желаю слушать». Однако все произошло иначе.

Прежде чем рассказать, как все произошло, мы должны вспомнить одну из блестящих идей, которые зарождались в тщательно причесанной голове Борна, а именно — идею наклонных зеркал, которые он незаметно разместил в большом венском магазине господина Есселя на Вольцайле, так чтобы можно было видеть все происходящее за углом: у Есселя было много закоулков, а покупатели частенько воровали. Эту идею, которая у Есселя целиком себя оправдала, Борн осуществил и в своем собственном предприятии, открытом несколько лет назад. И вот однажды, во время очередного обхода, рачительный коммерсант, миновав чисто выбеленный дворик, тихо вошел в заднее помещение, где приятно пахло лаком и машинным маслом, и тут из-за правого угла до его слуха донесся мелодичный женский голос; голос показался ему до странности знакомым, словно прилетевшим издалека, из тоскливого небытия:

— Эмансипация, при которой обсчитывают женщину, вовсе не эмансипация. Мы добиваемся равноправия, а не эксплуатации.

Такой теплый, грудной голос был у пани Валентины, мачехи его жены Лизы, которая вместе с ней погибла в прошлом году во время упомянутой нами железнодорожной катастрофы на пльзеньской линии; эту замечательную, незабвенную женщину Борн тоже услышал прежде, чем увидел ее. Однако, при звуке знакомого голоса, Борн не смог предаться воспоминаниям о прошлом, о давно минувших событиях; при дальнейших словах, долетевших до его слуха, кровь бросилась ему в голову.

— Вся Прага говорит о его прогрессивности, а он платит тебе на двадцать гульденов меньше, чем мужчинам. Интересно почему? Разве ты хуже мужчин справляешься со своей работой?

Право же, нетрудно было догадаться, что речь идет о нем, более того — что обладательница приятного голоса говорит о нем с его бухгалтершей, девицей Бетой Ваховой; это неслыханно, ужасно, и до сих пор — как испокон веков наивно полагают все хозяева — такого не бывало. «Где же пан Стыбал? — в отчаянии подумал Борн. — Что, если эти слова услышит пан Стыбал? Уволю, уволю Вахову и покончу с эмансипацией! Вот она — награда! Такие разговоры в моем собственном заведении! И откуда взялись двадцать гульденов, которые я недодаю ей по сравнению с мужчинами, разрешите узнать? Самое большое десять, уважаемая, самое большое десять: шестьдесят я плачу только самым опытным, наиболее квалифицированным работникам. А какая квалификация у барышни Ваховой? Бухгалтерские курсы — это еще не квалификация!»

Раздираемый противоречивыми желаниями, Бори стоял, сгорая от стыда, и подслушивал разговор, не предназначенный для его ушей: с одной стороны, его подмывало разбушеваться, подобно Юпитеру, и прервать эту бесстыдную клевету, с другой — хотелось услышать, что последует дальше; чувствовал он себя прескверно.

Между тем Бетуша вежливо возразила, что пан Бори не такой уж плохой («Благодарю покорно», — подумал Борн) и, возможно, прибавит ей жалованья, когда убедится, как усердно и добросовестно она работает.