Чтение онлайн

— Так в чем же дело с этим винтиком или как вы его называете, пан Стыбал?

«Зеленый юнец, школьник, дурак, — костерил себя Борн, вернувшись в главный зал и оставив Гану возле учебной машины; вслед за ним вошла и заняла свое место за огороженной кассой близ входной двери и Бетуша. — Я, взрослый человек, крупный пражский коммерсант, за услугу, оказанную родине, томившийся в тюрьме, вдовец, я, Ян Борн, познакомившись с родной сестрой своей кассирши, веду себя, как наивный юнец из танцкласса, как заикающийся несмышленыш, как болван, который ни разу в жизни не разговаривал с хорошо одетой молодой женщиной». Борн, как никогда, стыдился за себя; ему хотелось забраться в свой кабинет и там в одиночестве и покое привести в равновесие свои взбудораженные мысли, но еще больше ему хотелось увидеть, как будет уходить с урока та Вахова, как про себя он назвал Гану, В отличие от нашей Ваховой, которой он только что по непонятной глупости увеличил жалованье с сорока гульденов до шестидесяти. Борн не был скуп, для доброго дела он охотно тряхнул бы мошной, но тряхнуть мошной и — как только что случилось — быть обвиненным в скаредности, в грошовой расчетливости, — это уже слишком! «Это уже слишком», — повторял он про себя, расхаживая легкими шагами рачительного коммерсанта по главному помещению, машинально приветствуя приходящих и уходящих покупателей, которые, к счастью, не подозревали, какие странные мысли теснятся за его гладким челом, в его голове с ровным пробором, разделявшим волосы на две неравные блестящие части.

Барышня Вахова, та Вахова, бессовестно долго задерживалась у пана Стыбала за учебной машиной. «То-то учится или, вернее, под предлогом учения шьет на чужой машине, благо плату за это не берут, — думал он с раздражением. — Знаем таких: приходят, часами торчат у пана Стыбала, нашьют впрок на целый год для себя, мужа и детей, а затем заявят: я должна еще подумать, с мужем посоветоваться. Где же застряла, где застряла та Вахова?» Борн взглянул на часы с маятником, висевшие над кассой, и увидел, что с момента его неудачного разговора с той Ваховой прошло всего двадцать три минуты. Прошло еще бесконечных сорок пять минут, прежде чем Гана соизволила наконец покинуть пана Стыбала.

В это время Борн вел затяжной разговор с энергичной старушкой, явившейся к нему пожаловаться, что у альпаковых ножей из обеденного прибора на двенадцать персон, которые она купила к свадьбе своей внучки, выпали лезвия из черенков. Старушка с негодованием оспаривала предположение Борна, что ножи положили в кипяток.

— Моя внучка не сунет столовые ножи в кипящую воду, — горячилась старушка, — ножи были плохо укреплены, уж мне-то, опытной хозяйке, пан Борн может этого не говорить!

«Если у нее такой же голос, как у покойной Валентины, — размышлял Борн, — и такой же взгляд, не исключено, что и характером она похожа на Валентину, а это было бы замечательно. Сколько раз за эти годы я пожалел, что женился на Лизе, а не на Валентине!»

— Сударыня, мы продали множество дюжин таких приборов, — возражал Борн, — и еще никто не жаловался.

Старушка на это ответила, что ей, мол, до этого нет никакого дела, ее не интересуют те, кто не жаловался, она вот жалуется, и поскольку до сих пор считала Борна солидным коммерсантом, то весьма удивлена его нежеланием пойти ей навстречу.

В этот момент Гана своим не изменившимся с ранней юности, плавным, легким шагом девственной охотницы вошла в помещение магазина. Безукоризненно стройная, спрятав левую руку в маленькую бархатную муфточку, мелькнула она в переднем зале магазина, даже не заметив Борна, стоявшего поодаль, легкой улыбкой попрощалась с сестрой, сидевшей за кассой, и вышла на улицу. «Не хромает, — с облегчением подумал Борн. — Не хромает, и протеза у нее тоже нет! И как только я мог подумать, что у нее протез? Напрстек был прав: я стал стар и глупею! Она — совершенство и не вышла замуж по той весьма простой и понятной причине, что в Колине, или где там она жила, не нашлось преуспевающего, материально независимого человека, с большим размахом, который мог бы позволить себе роскошь жениться на интеллигентной красавице без денег и, возможно, без всякого приданого. А Вахи, несомненно, не имеют и гроша за душой, иначе зачем бы одна из сестер занималась шитьем, а другая сидела за кассой?»

— Только для вас, сударыня, и именно потому, что мне дороже всего ваша благосклонность, я охотно сделаю исключение и обменяю ножи на новые, — заключил Борн, довольный результатами своих размышлений.

— А что, если вы дадите мне в обмен такую же дрянь, как и прежние? — возразила старушка. — Не надо мне ничего менять, на обмене я не настаиваю, хочу только получить обратно свои деньги.

— Если вы желаете, мы вернем деньги, — согласился Борн. — Соблаговолите послать нам коробку или, еще лучше, не извольте беспокоиться, мы сами пошлем за ней и немедленно выплатим деньги; для такой покупательницы, как вы, ваша милость, мы готовы на все!

Борн долго и восторженно изливался в таком же духе, пока обвороженная старая дама решила не брать обратно денег и удовольствовалась обменом. «Какой любезный, обходительный, прекрасный человек этот Борн! — думала она, уходя из магазина. — Такие обходительные нынче редко встречаются! А это Фанина-гусыня наверняка сунула ножи в кипяток, я этой фефеле покажу, я задам ей такого жару, что до самой смерти помнить будет!»

Последующие события развивались очень быстро.

Заглянув в документы Бетуши, чтобы выяснить, откуда она родом, Борн, не откладывая, отправился в Градец Кралове, где у него были знакомые коммерсанты, и там обстоятельно расспросил о репутации, которой пользовалась семья земского советника доктора прав Вахи; то, что он услышал, превзошло все его ожидания. Ни единое пятнышко не осквернило этих прекрасных, уважаемых людей за долгие годы их пребывания в Градце. Пан земский советник должен был занять место председателя краевого суда и одновременно получить титул надворного советника, но Вена в последнюю минуту отменила свое решение — пан Борн, конечно, догадывается почему? Не догадывается? Словом, назначение отменили потому, что Ваха всегда был добрым чехом, никогда не стыдился своей национальности, всегда подписывался чешским одинарным v, а не немецким двойным w. А начальство, как известно Борну, этого не любит, да, да, в нашей несчастной стране не рекомендуется иметь характер.

Ничто не могло прозвучать слаще для слуха основателя первого славянского крупного торгового дома в Праге. Замечательный, безукоризненный человек Ваха, уже одно это много значит; а если к тому же он еще и добрый чех и пострадал за приверженность к своей национальности, был отстранен и раньше времени выведен на пенсию, за это его расцеловать мало! А как его дочери? Он, Борн, собирается откликнуться, так сказать, на зов времени и взять одну из дочерей земского советника Вахи к себе кассиром; но надо все как следует взвесить, тем более что барышня Вахова не может внести денежного залога.

— Ну, — гласил ответ, — не удивительно, что она не может внести залог, ведь Вахи всегда жили на широкую ногу, держали служанку, устраивали вечеринки, но обе девушки вели себя примерно и достойно, особенно младшая, старшая, если можно так выразиться, порой чуть не на голове ходила.

— Что… что? На голове?

— Ну, не в полном смысле слова на голове, это просто так говорится, однако в Градце до сих пор помнит, как четырнадцатилетней девочкой она прыгала по главной площади на одной ножке, но больше ничего, ровно ничего порочащего о ней сказать нельзя. Бедняжка пережила ужасную трагедию, она была обручена с молодым графом Тонграцем; пан Борн, конечно, знает это имя, его отцу принадлежат угольные шахты, богач несусветный. Молодые люди должны были пожениться сразу после войны, барышня Гана уже готовила приданое, но война, эта злосчастная война… молодой граф пал на поле боя!

Как дошла тайна любовных перипетий Ганы, да еще в искаженном виде, до слуха любезных информаторов Борна? Возможно, стены квартиры Анны Семеновны имели уши, может, не удержал язык за зубами лейтенант Мезуна или сам Тонграц, — доискиваться нет надобности.

Как бы то ни было, Борна очень порадовало и это сообщение. Значит, Гана не из тех, кем никто не интересуется, она должна была стать графиней, и все рухнуло по причине весьма благородной, серьезной, достойной всяческих сожалений и уважения. Если ее руки домогался богатый венгерский граф, почему не домогаться ему, Борну? Если Тонграца не останавливало, что у Ганы за душой нет ни гроша, почему это обстоятельство может остановить владельца самого крупного торгового дома в Праге?

В Прагу Борн вернулся возбужденный, полный энергии, новых идей и проектов. Однако через два дня его словно холодной водой окатили. Гана, дошив что-то у пана Стыбала, с милой улыбкой — при этом Борн смог оценить ее прекрасные зубы — сказала, что полностью овладела шитьем на машине, прекрасно все усвоила и очень благодарна за предоставленную ей возможность. Она, мол, надеется в ближайшее время приобрести машину, но надо все как следует взвесить, а главное — скрывать тут нечего, — собрать на покупку деньги.