Чтение онлайн

Как и в случае со многими другими несправедливыми обвинениями, ответственность за катастрофы войны и «мира» с японцами многие возлагали на Цыси. В туманной, зато категоричной манере ее изобличители декларируют, будто ради строительства своего Летнего дворца Цыси обобрала китайский флот, будто она помешалась на праздновании своего шестидесятого для рождения и будто бы оказалась слабовольным миротворцем. Истина заключается в том, что именно Цыси заложила основы современного флота Китая; на строительство Летнего дворца денег из военно-морской сметы никто не брал, хотя она и пользовалась какой-то незначительной частью фондов. Цыси долгое время не могла принимать активное участие в войне не потому, что увлеклась подготовкой к своему шестидесятилетию, а потому, что император Гуансюй отстранил ее от этого дела. Совсем

не относясь к миротворцам, она оставалась единственной персоной при дворе, безоговорочно выступавшей за то, чтобы отвергнуть требования Японии и продолжать сражаться.

Использование не по назначению флотских фондов перед войной (даже притом, что она пожертвовала примерно ту же сумму во время конфликта) и вымогательство подарков на день рождения получили несправедливую оценку, хотя, бесспорно, заслуживают осуждения. Первое послужило расшатыванию дисциплины на флоте, второе – упадку морального духа при дворе. Цыси осознала свои ошибки и в предстоящие годы собиралась их исправить. Невзирая на все эти грехи, она выступала против признания поражения и совершенно пагубного «мира» в равной мере. За них должны отвечать император Гуансюй (о котором сложили популярный миф как о трагическом герое, сражавшемся до конца) и, пусть в гораздо меньшей степени, высшие советники (хотя официально они числились всего лишь консультантами). В целом вина должна лежать на системе, при которой такая тяжелая ответственность легла на такие хлипкие плечи. Роберт Харт сетовал на то, что «без головы не бывает сильного мужчины». Так получилось, что в Китае нашлась только одна сильная женщина, но ей не дано было стать головой в момент сложного испытания. За пределами узкого круга двора ее голоса слышно не было. Зато нашлось много желающих на сочинение небылиц о ней. Позже один проницательный француз о ней сказал так: «C’est le seul homme de la Chine». Такой на самом деле была Цыси в Запретном городе в 1895 году.

С завершением той катастрофической войны Цыси вернулась к уединенной жизни августейшей пенсионерки. 30 июня 1895 года свита официально проводила ее из Запретного города в Морской дворец, откуда позже она снова переехала в Летний дворец. Окруженные евнухами в красочных одеяниях, пошитых для особых случаев, и музыкантами, исполнявшими фанфарные произведения, великий князь Гун с другими вельможами встали на колени вдоль мощеной тропы лицом на юг и три раза коснулись головой земли, когда мимо проносили паланкин Цыси. Отныне, когда вдовствующая императрица посещала Запретный город, ей всегда готовили утонченные обряды с участием всех чиновников, собиравшихся во дворце в парадных одеждах. Организаторы подобных обрядов старались подчеркнуть тот факт, что Цыси отошла от государственных дел.

Тем не менее этот новый этап ее пребывания в отставке отличался от предыдущего. После конфуза с Жемчужной наложницей Цыси получила возможность знакомиться со всеми важнейшими документами, и она до сих пор их читала. Ее приемный сын теперь гораздо охотнее обращался к ней за советом, и все заметили его значительно более частые визиты в Летний дворец. Молодой император и высшие советники увидели, что подписание губительного мирного договора с японцами против воли вдовствующей императрицы вполне можно было приравнять, образно говоря, «употреблению яда ради утоления жажды». С этим договором в империю пришло все что угодно, кроме настоящего мира. Наместник Чжан Чжидун, отчаянно славший ходатайства против подписания договора, на которые никто не обращал внимания, теперь концентрировал внимание всех на том, что Симоносекский договор послужил только обогащению Японии и разжиганию аппетита японцев; на следующем этапе японцы совершенно определенно постараются покорить радикально ослабленный Китай. К тому же у властей европейских держав теперь появилась полная картина того, насколько слабой стала Китайская империя, и с их стороны последовали бесконечные требования, сопровождаемые угрозой войны, а китайцы не могли достойно ответить на блеф европейцев.

Понятно, что с точки зрения руководства европейских держав Китай представлял собой просто бумажного тигра. Раньше они относились к империи с известным уважением, хотя бы учитывали ее размеры. Теперь они знали, что этот гигант, по словам Чарльза Денби, «пустой внутри» и «китайский пузырь прорвался». Они узнали, что «империя не способна к борьбе, и при появлении малейшего предлога европейцы готовы были оторвать кусок ее территории». В то время как добросердечные люди оправдывали Китай («Китай населяет миролюбивая нация; его история, цивилизация, своеобразие сложились для мирной жизни, достойно сожаления, что представители агрессивного мира вмешиваются в жизнь китайцев…» – писал Роберт Харт), отношение иностранцев в целом к этой стране характеризуется откровенным презрением. Императорский наставник Вэн отмечал: «Когда посланники западных стран приходят в наше министерство иностранных дел, они больше не утруждают себя вежливыми манерами; выкрикивать оскорбления начинают прямо с порога». Ставший свидетелем посещения китайского внешнеполитического ведомства кем-то из западных посланников любой китайский чиновник чувствовал, как «от ярости у него закипает кровь в жилах».

Император Гуансюй пытался защищаться. Все заметили, что по поводу войны он не выступил с подробным публичным заявлением, а только написал высшим сановникам запрос с требованием к ним поделиться своими соображениями. К тому же он просил их больше не говорить об этом деле, то есть запретил обсуждение причин его политического провала. Император не смог предложить соображений по поводу уже данного урока истории или по поводу конкретного плана на будущее; они услышали заурядные указания по поводу «двух важных заданий: готовить армию к войне и изыскать для нее дополнительные фонды». Им владело беспокойство, и он пытался переложить с себя ответственность на других самым ребяческим способом, говоря кое-кому из чиновников, будто два члена Верховного совета «заставили его ратифицировать» Симоносекский договор. Главным козлом отпущения назначили боцзюэ Ли Хунчжана. Но вместо того чтобы обвинять его в фактическом вреде, нанесенном им, когда он ввел владельца трона в заблуждение по поводу мощи китайской обороны перед войной и когда недолжным образом вел войну после ее начала, император поддержал широко распространившийся слух, будто Ли Хунчжан подписал мирный договор с японцами без его одобрения. Во время своей первой послевоенной аудиенции с боцзюэ его величество отчитал Ли

Хунчжана за то, что тот отдал врагу 200 миллионов лянов серебром плюс Тайвань и все остальное, когда сам фактически поручил ему это сделать. Боцзюэ, только что оправившемуся от ранения пистолетной пулей, полученного во время попытки покушения на его жизнь, когда он принимал участие в переговорах на Японских островах, ничего не оставалось, кроме как стучать лбом об пол, приговаривая: «Да, да, ваше величество, признаю все мои прегрешения». Весь этот спектакль разыграли перед членами Верховного совета, прекрасно осведомленными об истинном положении вещей.

Если китайский монарх рассчитывал на преданность своих чиновников, он должен был выглядеть справедливым. Цыси удавалось вести себя честно со своими чиновниками. Все считали, что свои награды и наказания она раздавала вполне заслуженно. Здесь лежал источник безоговорочной преданности, которой она пользовалась со стороны тех, кто не мог с ней согласиться, а также полностью согласных с нею мандаринов. Однако император Гуансюй такими ее талантами не обладал. Во время войны он грубо помыкал адмиралом Дином, что в известной мере стало причиной печальной капитуляции Северного флота вместе с десятью канонерскими лодками. Озлобившийся боцзюэ Ли думал, что император «даже внешне не похож на монарха», и поделился этим своим наблюдением с самыми надежными подчиненными. Даже чиновникам, не входившим в круг сторонников Ли Хунчжана, стало известно, что он мечтает о переменах при дворе, что он хочет прихода к власти Цыси.

Цыси никогда не попрекала своего приемного сына или членов Верховного совета фразой: «Я же предупреждала вас об этом!» Наоборот, она решила, что в такой момент лучшим вариантом послужит милосердное отношение к этим мужчинам. Понятно, что они чувствовали непередаваемо огромную ей благодарность. Главным поборником подписания Симоносекского договора выступал великий князь Гун. Но Цыси не произнесла в его адрес ни одного слова осуждения. Вместо этого она пригласила его пожить в Летнем дворце, причем лично позаботилась о таких мелочах, как меблировка его палат и приличное качество предлагавшихся ему блюд. Великий князь чувствовал себя настолько обязанным вдовствующей императрице, что, превозмогая недуг, встал с постели по первому зову Цыси, игнорируя мольбы собственного сына о том, что при таком состоянии здоровья отец должен оставаться дома и отдыхать, а не исполнять коленопреклоненные поклоны и прочие ритуалы, положенные по придворному этикету. В одном случае, на который обратил внимание императорский наставник Вэн, великий князь Гун, находясь в Летнем дворце, когда туда прибыл император, поздороваться с его величеством вышел только ровно через день, в чем наставник увидел проявление дерзости. Теперь Цыси представлялась своего рода повелительницей императорского двора. Сановники служили у нее на побегушках, торопились в Летний дворец на ее зов и, если она того хотела, оставались при ней, чтобы сопровождать во время прогулок. Такого до нее никогда не было. Иногда гостившие у Цыси сановники даже пропускали рутинную аудиенцию в Запретном городе.

Своего негодования по этому поводу император Гуансюй никогда не выказывал. Наоборот, перед «дражайшим папой» он стал еще более покладистым. Такая перемена трогала Цыси, и она назвала императора «исключительно обходительным человеком». Чувства Цыси к ее приемному сыну во время войны приобрели небывалую прежде нежность, так как она знала, какое бремя легло на его плечи, и прекрасно представляла его ограниченность как правителя. Императорский наставник видел доказательства этого, когда император захворал, а Цыси окружила больного теплотой и заботой, каждый день навещала его в постели, где демонстрировала известную степень нежности к нему, которой он никогда не знал. Наместнику она прямо сказала: «Я на самом деле люблю нашего императора». Теперь она проводила с ним больше времени, прогуливалась с ним по территории Летнего дворца и ближайшим живописным окрестностям. Цыси восстановила в звании императорскую Жемчужную наложницу и ее сестру. Народ заметил, что в этот период мать и сын на самом деле хорошо ладили.

Цыси хотела, чтобы никто из окружающих не вмешивался в их отношения. К этому времени всех друзей императора, советовавших ему держать ее в стороне от государственных дел, удалили от двора. Чиновников предупредили о том, что «кто снова осмелится вытворить такое, пусть спуску не ждет, его сурово накажут». Учебный класс императора закрыли навсегда, так что ему было негде выслушивать нашептывания втайне.

Когда император Гуансюй стал таким покладистым, Цыси сосредоточилась на проблеме японской угрозы. Авторитетнейшие стратеги масштаба наместника Чжана Чжидуна настойчиво рекомендовали заключить союз с северным соседом Китая – Россией. Тем более что из всех стран Европы возвышение Японии непосредственно касалось только этой страны. Цыси опасалась того, что русские тоже претендуют на ряд территорий Китая: они отрезали значительный участок территории в 1860 году и предприняли еще одну попытку двумя десятками лет позже присвоить берега реки Или в Синьцзяне. Эту вторую попытку Цыси удалось отбить. Несколько месяцев она потратила на взвешивание всех за и против, а потом решила, что формирование союза с Россией все-таки предпочтительнее ничегонеделания и ожидания нового вторжения японцев. С начала 1896 года китайцы приступили к привлечению русских на свою сторону, чтобы заручиться их гарантией на участие в войне за их страну, если вдруг случится вторжение японцев. Верховный совет снялся с насиженного места и переехал вслед за вдовствующей императрицей в Летний дворец, где в летних домах у восточных ворот образовали временное государственное ведомство. Великий князь Гун переехал в поместье по соседству. Где находится император, никого не беспокоило.