Чтение онлайн

– А не кажется ли тебе, что допрашивать меня и уж тем более судить или пытать может только верховный синод духовенства. Кто ты такой, чтоб спрашивать меня о подобном? Кто ты такой, чтобы подвешивать меня на цепь и удерживать в своих застенках против моей воли? Я святая первосвященица имперского доминиона. Отвечать на вопросы я могу лишь перед святым синодом, да и то в присутствии самого Императора лично!

– Императора говоришь? – почему-то это слово показалось всем присутствующим в камере невероятно смешным. – Вот именно поэтому ты тут, ведьма. Хотя я вижу, по хорошему рассказать ты мне ничего не желаешь. Я был почти уверен, что именно так все и будет. Я могу сказать по правде я даже очень сильно на это рассчитывал. Жаль, что тебя уже кто-то ослепил до меня и я не смогу вырвать твои бесстыжие глаза, но зато все остальное сейчас принадлежит мне!

– Наколи до бела щипцы на огне и готовь дыбу. Сейчас она у нас заголосит как следует!

Бородатый и хмурый палач словно прокопченный насквозь бесконечным количеством сажи от пыточного огня бесчисленных камер, подбоченившись, двинулся в сторону жаровни, сняв привычным движение рук со стола, где были аккуратно разложены инструменты пыток, стальные клещи с острыми и тонкими, будто зубы, губами. Великий Инквизитор в задумчивости вынул из невысокой кадушки с рассолом длинную и гибкую розгу и несколько раз со свистом взмахнул влажным прутом в воздухе, глумливо усмехаясь беззубым и кривым ртом.

– Простоя ивовая лоза, тугая, длинная и гибкая. Средство воспитания детей, рабов попрошаек и безнадежных лентяев. Дешевое и крайне простое средство устрашения и наказания в школах уже не первую сотню лет. В умелых руках эта гибкая жалящая ветвь творит настоящие чудеса. Она способна заставить немого петь, а глухого услышать. Думаю, тебя она заставит прозреть, проклятая еретичка. Кнут нужен, если хочешь жестоко убить человека. Плеть нужна, если хочешь наказать его и тебе совершенно не важно, что он тебе при этом расскажет. А вот лоза. Это как раз для тех, кто должен с тобой говорить. Для тех, кто забыл или проспал урок богословия и теперь никак не может вспомнить услышанного. Для тех, кто со слезами причитает и просит простить его за содеянное безобразие. Для тех, кто не желает рассказывать, где был и что именно делал. Как говорят в народе? Розга свистнула – девка взвизгнула!

Лилея из Семериван дернулась вперед, звякнув цепью, на которой почти что висела, так словно хотела впиться Инквизитору в горло зубами и ее потрескавшиеся от жажды губы скривились в глубоком презрении, а после лицо исказила самодовольная и очень злая улыбка.

– Конечно. Все именно так и есть. А помнишь ли ты сколько таких прутьев сломал об тебя твой почтенный отец, Вергилий? Он с рождения был кровельщиком, пока однажды не напился и упал с крыши, искалечив себе ногу. Как падшие с небес, которых Бог прогнал из рая за непослушание и которые обречены теперь вечно хромать после удара о землю. После этого, дела твоего отца стали совсем уж плохи ибо ничего иного, кроме как латать крыши, он делать никогда не умел. Если говорить честно, и это удавалось ему не слишком хорошо. Нищета и пьянство сделали из него настоящего зверя. Расскажи, старик, ты еще слышишь по ночам эти жуткие шаги вверх по лестнице вашего старого прогнившего и сырого дома? Самые страшные звуки в твоей жизни. Еще слышишь этот стук, с которым твой пьяный до беспамятства отец подволакивал покалеченную ногу, когда шел ночью к тебе в комнату? Ты же помнишь, зачем он приходил к тебе, маленький Иоганн? Помнишь, как ты пытался спрятаться под кроватью и молился всем богам, которых помнил, чтоб он хотя бы раз прошел мимо твоей хлипкой скрипучей двери. Но вот увы, чуда не происходило и он каждый раз открывал ее и раз за разом находил тебя в темноте.

Великий Инквизитор и без того бледный будто смерть, от услышанного стал в буквальном смысле серо-пепельного цвета ибо вся кровь ушла от лица, забранная ледяным ужасом, шевельнувшимся в груди. Он замер с ивовым прутом в руках, словно его разом обратили в соляную глыбу. Глаза его округлились от безумия, ибо переживания, которые он мучительно старался забыть всю свою жизнь, вдруг встали перед ним словно это происходило только вчера. Переживания, из-за которых он стал таким необузданно жестоким. Переживания о том, что никто кроме него не знал и не мог знать, готовы были внезапно вырваться наружу, лишив его рассудка и остановив его сердце. То, что сейчас говорила ему Лилея из Семериван было настоящим и как ему казалось давно забытым кошмаром. Кошмаром, который он давно, как ему казалось, похоронил в самых далеких и темных кладовых своего ума, загнав его туда усердным трудом, молитвами, поиском ведьм и колдунов во имя Света, которые умудрялся перемешивать с неудержимым развратом, насилием и необузданным пьянством. Всех свидетелей своей темной стороны старый Иоганн-Вергилий всю свою жизнь методично уничтожал и преследовал, обвиняя их в колдовстве и хороня в душе еще больше черных секретов, стараясь засыпать ими одну, но самую страшную из своих тайн. И тут оказалось кто-то все про него знает. Кто-то читает его мысли и роется у него душе, словно в пыльном сундуке со старым плесневелым добром. Страшнее этого ему сложно было хоть что-то представить.

– Что ты сказала? – вымолвил он голосом, который стал на удивление жалобным и по старчески детским. Все прочие замерли в замешательстве, пристально глядя то на лицо первосвященника, то на подвешенную на цепи слепую женщину в грязной робе. Становилось понятно, что между ними происходило нечто непостижимое, но что именно сказать было нельзя, поскольку нельзя было этого понять.

– Что слышал! Я задала тебе вопрос. Изволь мне ответить. Ты вспоминаешь по ночам тот звук, с которым твой отец, буйный пьяница и изверг, подтаскивал свою мерзкую гниющую ногу за собой, когда шел к тебе, маленький Иоганн? Помнишь ли ты зачем он приходил к тебе, когда ты был еще так мал? Что он делал с тобой?

У великого Инквизитора отвисла челюсть и перехватило дыхание. Ему словно медленно вонзали нож вниз живота, осторожно поворачивая лезвие. Он пошатнулся на месте, оперевшись свободной рукой о стол, чтобы не растянутся на грязном полу.

– Я вижу ты помнишь. Ты просил его перестать, но ему не было дела до твоих просьб, не так ли? Он ненавидел все живое за то, что его жизнь всегда была наполнена болью. Он ненавидел всех на свете людей и лживых богов, а отвечать за его ненависть приходилось тебе.

– Что происходит, мой господин!? Вам плохо!? Ведьма докучает вам своими дерзкими речами? – изумленный и раздосадованный происходящим Амелий-Тарвин попытался было приблизится к своему повелителю и помочь ему сесть в случае, если ему вдруг стало нездоровиться или так сильно докучали слова, сказанные слепой еретичкой, но его оборвал ее властный окрик словно меткий удар плети прямо по лицу.

– Закрой свой рот, не то проглотишь свой язык! Я пока разговариваю не с тобой, жалкая подстилка, – сказано это было так, что он оступился, не сделав и шага, так будто его и правда ударили по голове.

– Ну так что, старик, может все же ответишь? Жил на свете жестокий человек по имени Вергилий. И люди не даром его не любили…

– Заткните ее немедля! Заткните же ей рот! – великий Инквизитор в буквально смысле слова завизжал будто его резали живьем. Одной свободной рукой он схватился за лоб, продолжая держать розгу в другой руке. Он начал качаться из стороны в сторону и на глазах его выступили крупные слезы. – Пусть она сдохнет, пусть захлебнется собственной кровью, только заткните ей пасть!

Приказ его был более чем красноречивым, только вот никто даже не двинулся с места. Писарь понял, вдруг, что не может встать, потому что на плечи ему будто легла гранитная плита, вдавившая его в пол. Молодой Инквизитор также с ужасом осознал, что не может даже пошевелиться или хотя бы моргнуть по собственной воле, а палач замер словно каменное изваяние, сжимая в руках темные клещи, опущенные в стальную жаровню с углями. Внезапный сильный порыв ледяного ветра, которого тут попросту не могло быть, разом ударил всех, кто находился в подвале точно прямо перед ними началась свирепая зимняя буря, а тяжелая дверь за их спинами с гулким грохотом закрылась, жалобно лязгнув стальным кольцом ручки и щелкнув всеми замками затворов за раз.

Лилея из Семериван вдруг засмеялась и это смех ей уже не принадлежал. Он не был ни мужским, ни женским и по сути своей он вообще не мог быть человеческим. Это смеялось само зло. Чистое и граненное словно алмаз. Настоящее зло, которое давно и безнаказанно ходило среди людей, притворяясь кем-то иным и безнаказанно совершая то, что задумало бесконечно давно. Она дернула обеими руками и с лязгом сорвала кандалы с цепей так, если бы они были не выкованы из сырой стали, а состояли из хрупкого и колкого льда. Звенья и лопнувшие железки цепи безжалостно и глухо звякнули о каменный пол.