Чтение онлайн

Четыре недели спустя японский флот обстрелял Владивосток. В два часа дня 6 марта 1904 года, когда первые снаряды упали вблизи бухты Золотой Рог, Жюль и Наталья увели пятерых детей (Леонид был в училище) в подвал. Весь город жил уже по законам военного времени – здесь размещалось 16 тысяч русских солдат под командованием генерал-лейтенанта Н. П. Линевича; японцы целили в их казармы. Однако в порту базировался маленький отряд русских кораблей, состоявший из нескольких крейсеров: ему и удалось отогнать нападавших прежде, чем они сумели нанести бомбардировкой значительный ущерб.

Два дня спустя деморализованный русский флот воспрянул духом – в Порт-Артур прибыл весьма уважаемый адмирал С. О. Макаров и принял на себя командование флотом с борта броненосца «Петропавловск». В конце же месяца японцы выманили «Петропавловск» из гавани, и он подорвался на минах; адмирал Макаров и около 700 членов экипажа погибли. Но к этому времени русский флот был почти полностью уничтожен, боевой дух моряков подорван, а подкрепление всё не появлялось. Лишь полгода спустя Санкт-Петербург отдал распоряжение 2-й эскадре флота Тихого океана выходить из Балтики на помощь – долгим путем вокруг Южной Африки, через Индийский океан на Дальний Восток. Было очевидно, что появление новых броненосцев, крейсеров и эсминцев в Японском море приведет к величайшему на свете морскому сражению.

К отходу эскадры из Кронштадтской гавани Николай II и императрица Александра выехали из Зимнего дворца – напутствовать войска и пожелать им победы. Но капитан эскадренного броненосца, названного в честь отца Николая «Император Александр III», публично ответил: «Вы желаете нам победы. Нечего и говорить, как мы ее желаем. Но победы не будет!.. Я боюсь, что мы растеряем половину эскадры на пути, а если этого не случится, то нас разобьют японцы: у них и флот исправнее, и моряки они настоящие. За одно я ручаюсь: мы все умрем, но не сдадимся…» [49]

А на лесной концессии Бринера японские войска численностью около 45 тысяч человек 30 апреля 1904 года перешли реку Ялу. На следующий день они оттеснили около 200 тысяч русских солдат, чьи потери насчитывали больше 2000 человек. По словам одного историка, «противник превосходил русских не только численно, но и хитростью и маневренностью, а результатом стала ошеломляющая победа японцев» [50] . Россия позорно проигрывала по всей Маньчжурии: на реке Шахэ свыше 210 тысяч русских войск потеряли почти 40 тысяч. При осаде Порт-Артура японские потери составили (по разным источникам) от почти 60 до свыше 110 тысяч человек, но на пятый месяц город ими был взят; России он стоил от 15 до 30 с лишним тысяч жизней, и это поражение непосредственно привело к массовым антивоенным демонстрациям в Санкт-Петербурге. Наконец при Мукдене, в крупнейшем наземном сражении за всю предыдущую историю, Россия понесла почти 90-тысячные потери в войсках численностью чуть больше 280 тысяч, Япония же потеряла «всего» 75 тысяч человек. То была исполинская война – и чудовищно разгромная для России.

Но на этом унижения не кончились. После почти 8-месячного похода около 40 кораблей Тихоокеанской эскадры наконец достигли Цусимского пролива между Японией и Кореей. Адмирал Того, как и предсказывал капитан «Александра III», уже их ждал. Крупнейшее в эпоху додредноутных броненосных кораблей морское сражение длилось недолго. 19 кораблей было потоплено, 2 взорваны своими экипажами, среди них 7 броненосцев, 6 крейсеров и 5 миноносцев. Погибло свыше 5 тысяч человек, более 6 тысяч было взято в плен. Япония потеряла всего 117 человек.

К тому времени президент США Теодор Рузевелт уже несколько месяцев предлагал выступить посредником в мирных переговорах между Россией и Японией. Через десять дней после практически полного уничтожения российского флота царь Николай согласился отправить в Портсмут, Нью-Хэмпшир, высокопоставленного посланника для ведения мирных переговоров. Им стал не кто иной как Сергей Витте, кем Николай ранее пренебрегал, а после переговоров даже наделил титулом. На исход переговоров могло повлиять его демократическое поведение в Нью-Хэмпшире:

Мирные переговоры шли, пока японцы хозяйничали на Сахалине, а адмирал Того намеревался взять весь Владивосток в заложники. Именно этого с ужасом ждали все жители города – особенно после того, как газета «Джапэн Таймз» написала, что «раз пролив Мамия [Татарский] в наших руках, блокада Владивостока станет предприятием весьма действенным» [52] . Для пароходной компании Жюля Бринера возможность вооруженной блокады города виделась особенно жуткой.

Когда в конце августа Портсмутский мирный договор был подписан (что принесло упорному борцу за него Тедди Рузевелту Нобелевскую премию мира), «международный город» Владивосток Россия все же не сдала.

Но имперскому правительству теперь грозила иная опасность – гораздо сильнее и уже не на Дальнем Востоке, а прямо у царского крыльца.

После начала войны из павловских коленных рефлексов патриотизма в России постепенно развились антивоенные настроения – их разжигали демагоги в прессе и подстрекатели на площадях: они призывали народ выступить против войны. В мае 1905 года земские деятели обратились к самодержцу прямо: «Государь! Преступным небрежением и злоупотреблением Ваших советников Россия ввергнута в гибельную войну, наша армия не могла одолеть врага, наш флот уничтожен, и грознее опасности внешней разгорается внутренняя усобица» [53] . Те же чувства выражали демонстранты по всей России. «Достаточно сказать, что общее число рабочих забастовочных дней в течение января 1905 г. достигло совершенно небывалой и с тех пор не достигнутой цифры – 920 тысяч. О значительности этой цифры можно судить по тому, что до тех пор максимальное число рабочих забастовочных дней в течение целого года во всей империи составило (в 1903 г.) всего 445 тысяч» [54] .

22 января 1905 года около 140 тысяч подданных Николая II двинулись к Зимнему дворцу с пением гимна «Боже Царя храни». Когда выяснилось, что все главные перекрестки блокированы царскими войсками, в том числе – конными казаками, антивоенные демонстранты ринулись вперед, и солдаты открыли огонь. До двухсот человек погибло, ранило до восьмисот.

«Кровавое воскресенье, – писал Мэсси, – стало поворотным пунктом в русской истории. Оно разбило древнюю мифическую веру в то, что царь и народ едины… Но было лишь началом года террора» [55] . Целью стало свержение николаевского режима. Через девять месяцев всю страну охватила общая забастовка – не ходили поезда, не подавалось электричество, не работали больницы, не выпускались газеты.

Наконец 30 октября Николай II уступил всю полноту власти и титул «самодержца всея Руси». В своем «Высочайшем Манифесте об усовершенствовании государственного порядка» он по сути передавал часть власти Думе – тем самым Россия становилась полуконституционной монархией, – а также гарантировал народу некоторые права и свободы. Контроль внешней политики оставался за царем и назначенными им министрами.

Для более рьяных борцов с режимом этого было недостаточно. К декабрю советы депутатов в Москве собрали около 2000 человек для строительства баррикад вокруг городского центра, чтобы объявить в городе временное правительство. В ноябре из первой эмиграции в Петербург тайно прибывает Ленин.