Чтение онлайн

Было обо что почесать языки, так и зудящихся после этого, казалось бы, очередного, заурядного королевского бала. Хотя, возможно ли было так считать? Но вряд ли могли считать таковым суетные души аристократок, у которых на уме и было это, и не сходил образ благородного юноши, такого хана неведомых земель. Да и принцесса, которую принято было считать самим мерилом аристократической строгости, этакого принятого всеми выражения высоких норм и правил, уж чересчур высоких, раскрылась с иной стороны, о которой и не подозревала высшая знать. Да когда же было такое, чтобы старшая дочь короля Алиния, в отличие от всегда жизнерадостной, даже слегка взбалмошной младшенькой Ламилии, так и источала такое веселье, такую радость, одаривала такой улыбкой?

Старый король и забыл на время образ того нахального нангольского хана с истинно разбойничьей рожей, деда вот этого благородного юноши по отцовской линии, что совершил когда-то, в пору юности его, дерзкий набег на земли кранков, в котором и выразился в полном блеске такой яркий полководческий дар. Не растревожило его душу то дальнее прошлое. А всё это из-за непонятной ему благосклонности вот к этому благородному юноше.

Ламилия же так и пристала к старшей сестре с одними лишь расспросами касательно молодого человека, с которого она в тот вечер и не сводила глаз. Интерес так и метался в юной душе.

Благодушная королева, никогда не влезавшая в дела мужа, не совавшая нос в самые дебри замысловатых лабиринтов витиеватой политики, сугубо внешних дел, призадумалась таки об исконной цели столь неожиданного визита. Помимо воли своей, таким порывом, исходящим изнутри, так и захотелось ей чем-то помочь этому юному хану, прибывшему сюда явно по какому-то важному государственному делу касательно его родных земель. Быть может, был в этом лишь голос материнского чувства, касательно детей и своих, и чужих?

Но не одна королева призадумалась об истинности визита этого молодого хана. Не менее, если не более заинтересованным лицом оказался герцог Ронтанский, чьё сердце, не достигшее границ высокой чести, самих берегов благородства, так и заметалось, засуетилось в суетно тёмных подвалах мрачно низкой души. И было от чего?

Ну, а каково же было состояние душ главных героев вот этого всегда пышного королевского бала, казалось бы, пожелавшего, подобно всем остальным таким же мероприятиям, кануть в лету, но всё же остаться таки явлением столь знаменательным в череде важнейших событий в славной истории Кранции?

В прекрасном расположении духа прибыл хан Аурик в своё расположение. Как ловко он провёл эту чертовку, само порождение высоких, чересчур высоких дум о собственной персоне. Как умело он заманил её в засаду, кротко, укрывшись печатью тихого незнания, выслушивая её заострённые слова, как лезвие сабли из гамасской стали, а затем умело, будто на облавной охоте, накрыл её на взлёт стрелой вероломности, будто стройную лань, бегущую в грации. Но как умна она – соперница коварного дьявола!

Но было ещё одно, что заставило возрадоваться его непомерно, всколыхнуться сердцу, увести разум в неведомые дебри. Но что?

В глазах её читалось совсем другое, не то, о чём подумал он при первой встрече, при первом взгляде там, в тронном зале, где она восседала точно гранит, само воплощение твёрдости и непоколебимости. И овеянная легендами вот эта беспримерная вершина драгоценностей – «синяя звезда» не вызвала и блеска в её глазах, изумительных глазах.

Там, во время бала, довелось мгновением узреть чистоту искреннюю, которую только и украсили лучистые блёстки и искорки игривого кокетства, что были не заготовкой какой-то, таким приёмом, а проявились впервые и непринуждённо, и познал он это не разумом, но сутью далёкой от сознания. Вот такое оружие прекрасной половины человечества! И во всём этом оно утверждалось помимо воли, помимо разума, но какой-то силой непреодолимой, идущей оттуда, из глубин души, что и отразилось в биении сердца. Такого не было с ним никогда.

Алиния всегда приходила в академический сад королевского дворца на утренней заре, где уверенно вёл её к премудростям различных сторон бытия сам учёный-философ Гидро. Первые лучи с нежностью кроткой медленно и плавно преображали всегда вот это пространственное великолепие, созданное цветами, небольшими кустарниками и такими же деревцами, где главную роль творения играли человеческие руки. Но пришла сегодня, сейчас, она отнюдь не на рассвете дня, а вот сразу, же, после королевского бала, что, ни на есть, перед наступлением самой ночи. Такого не было никогда, такое случилось впервые.

Зажгла факел у входа и присела на скамейку под раскидистыми ветвями душистого дерева дальних земель, что ароматом своим вдохновляло каждый раз, давая как бы простор разгулявшемуся разуму. А разум так и отправлялся в свободное плавание всё дальше и дальше от берегов тяжёлых дум. Это место целиком принадлежало её душе. Но разве кто знал об этом?

Вспоминала все детали этого бала. Но ведь раньше-то она относилась с изрядной долей равнодушия к празднествам различного рода, ибо душа её, подчинённая пытливому разуму, стремилась лишь к просвещению, к тому пути, что был уготован ей чуть ли не с рождения. Но вот что-то дало сбой в этих планах, и свернула она куда-то вбок от определённой линии. Что послужило этому?

От хана так и веяло благородством врождённым, как с молоком матери и кровью отцовской, что так и шептала, говорила, кричала ей интуиция, проснувшаяся нежданно и вставшая в полный рост. Всё давало знать о том, что не в салонах, и не в каких-то особенных школах аристократии воспитывался он, сын ханской династии, прямой потомок великого завоевателя. В глазах его зримо предстали и тревоги, и боли, и надежды, что цепью тугой связали молодого хана с его народом. А ведь и её учат этому. И выходило так, что они в какой-то мере были как два сапога пара. И в этом ощущалась вот такая неведомая близость душ по этому пути жизни, что в королевстве её, что в ханстве его.

Внезапный порыв ветра всколыхнул огненные блики ночного факела, встрепенув прерывистые тени кустарников и деревцев королевского академического сада. Но суждено ли было ему, ветру нежданному, вот так, же, закрутить, раскрутить в бешеном вихре мысли, идущие от шумного прибоя сердечного звона и вынести утлую ли лодчонку трезвого анализа, пышный ли корабль неудержных мечтаний, порождаемых таким буйством воображения на твёрдый берег благого рассудка? Нет, опоздал ветер, да и не нужен был он здесь, в этом и так завихрённом океане душевных страстей. Но было ли море спокойствия?

Да, задумалась она о знании изящного кранцозского языка, так и исходящего от молодого хана. Да, задумалась она о владении статным юношей великолепным языком, притом на высоком диалекте, достойной лишь избранной аристократии и учёным мужам королевства. Да, задумалась она, хотя думала и раньше, о необыкновенной внешности молодого хана, разяще отличающегося от самих нанголов, чьи раскосые глаза и грубая воинская внешность, и были природным признаком.

Забыла она, находясь в тисках неожиданного плена чувственного хаоса, настигшего внезапно её в череде последних явлений бытия, некоторые уроки, что как-то старался тайком от всех преподнести ей в дар старый философ Гидро. Вспомнит она, непременно вспомнит, но будет это позднее, и явится это совсем с другой стороны. Вот тебе и лабиринты жизни.