Чтение онлайн

– А зачем ты это делал? – спросил Жан-Франсуа.

– Что делал? – не понял Габриэль.

– Орден предупреждал тебя. Ты знал о безумии, которому подвержены все бледнокровки, и что утоление жажды только ускорит его наступление. – Темные глаза историка остановились на влажных от вина губах угодника. – Так зачем же ты пил из своей жены ночь за ночью, де Леон? Кровь твоей семьи кипит, oui. Но неужели ты такой раб страсти?

Габриэль допил остатки из своего кубка, уставившись на сидевшее напротив чудовище. Казалось, весь свет в комнате сосредоточился в темных заводях его глаз, сияющих как звезды. По коже побежали мурашки, когда Габриэль вспомнил те долгие, неспешные ночи, полные крови, огня и греха. Плавные изгибы под его блуждающими руками. Пульсацию под трепещущим языком.

Он наклонился вперед, упершись локтями в колени. Поманил Жан-Франсуа пальцем. Вампир долго смотрел на него, затаив дыхание, в воздухе повисла тишина, но, наконец, наклонился ближе. Габриэль отвел золотистый локон от уха монстра и прошептал:

– Потому что она всегда говорила «пожалуйста».

Вампир повернул голову, встретившись взглядом с глазами угодника.

– Я запомню это.

– Итак, – продолжил Габриэль, откидываясь на спинку кресла. – У нас оставалось около четырех часов до заката.

Я знал, что мне нужно отдохнуть, но в голове у меня бушевала буря, пока я стоял в зале замка Дженоа. Диор раздвинула выцветшие шторки массивного камина и развела в его огромной пасти крошечный огонь. Медведь и Пони были привязаны неподалеку от лестницы и дремали в безопасности от непогоды. Сама Диор лежала на кушетке у камина, Феба свернулась калачиком рядом. Обе спали. И, уверенный, что закатная плясунья защитит девушку, я поплелся вверх по дуге восточной лестницы с бокалом вина в руке, чтобы найти хоть какое-то спасение.

Такая странная штука эта тишина перед бурей. Я стоял на пороге сотни сражений, холоднокровка. Видел все способы, которыми человек справляется со страхом. Некоторые пьют и кутят, отчаянно пытаясь выжать из жизни последнюю каплю, прежде чем станцевать со смертью. Некоторые ищут утешения в объятиях другого человека, мгновения в тех теплых, мягких уголках, где ничто другое не имеет значения. Почти все молятся. Люди говорят, что мужество проверяется на поле боя, но это неправда. Если хочешь узнать мужчину, посмотри ему в глаза накануне битвы. До того, как крики заглушат голос в его голове. До того, как он напьется настолько, что начнет считать себя храбрым. Когда останется только он сам и то, что он сделал, и то, чего он, возможно, никогда не совершит. Вот тогда и увидишь нас такими, какие мы и есть на самом деле.

Я позволил ногам идти куда они хотят и покорно следовал за ними. И вместо того чтобы отправиться в часовню, как планировал, я оказался в шахматной комнате Дженоа. Это было просторное помещение, освещенное тусклым дневным светом. Витражи. Пол в виде шахматного поля. Как и все другие скульптуры в Кэрнхеме, эти фигуры вырезал мастер: светлые из опалита, темные из черного опала. Самые высокие были почти с меня ростом. Когда Дженоа решил покончить с собой, на поле, очевидно, вели какую-то игру, которая теперь никогда не закончится. Бродя среди фигур и размышляя о предстоящей битве, я поймал себя на том, что кривлю губы, когда заметил, что светлая сторона разыгрывает гамбит Руссо.

– Руссо? – спросил Жан-Франсуа.

– Ты не разбираешься в шахматах? – Габриэль моргнул.

– Пока нет, – улыбнулся вампир. – Я планировал овладеть ими лет примерно через сто.

– Это знаменитая тактика. Изобразить слабость, чтобы выманить противника с его позиции и заставить его поскорее покончить с тобой. И тогда ты наносишь удар. Риск высок. Но и награда высока. Оглядевшись, я понял, что талантливый игрок использовал именно эту тактику, чтобы вернуть контроль над партией.

Я кружил рядом с темным императором, наблюдая, как сверкают на его камне радужные прожилки. Гроза за окном напомнила мне о бурях, которые мы когда-то встречали дома на побережье, и теперь в моем одурманенном дымом и вином сознании горел маяк. Я прижал костяшки пальцев к глазам, и мне показались за спиной тихие шаги, беготня и смех, и, обернувшись, увидел ребенка, маленькую девочку с длинными черными волосами и бледной кожей, порхающую среди осколков. Я услышал, как она зовет меня «Папа! Папа!», как поет на кухне моя жена, перекрывая вой ветра и те три ужасных удара, которые положили всему конец.

Тук-тук-тук.

– Вот ты где, – раздался голос.

Я поднял глаза и увидел, что у входа стоит Диор, и при виде нее у меня снова потеплело на сердце, а призраки за спиной блаженно замолчали. Но, приглядевшись повнимательнее, я сильно заморгал, а моя улыбка погасла, как и их голоса во время бури.

На ней был надет украденный у Дженоа сюртук, но теперь под ним скрывалась длинная кольчуга. Когда мы расстались с Лакланом, она отдала ему свой клинок из сребростали и теперь заменила его мечом из местного арсенала, который был слишком велик для нее. Меч висел у нее на поясе в богато украшенных ножнах, волочившихся по полу, когда она вошла в комнату. Под мышкой она несла шлем, руки скрывались в латных перчатках, на голенях – тяжелые поножи. Немного сна пошло ей на пользу, но все равно она выглядела бледной. Бледной, испуганной и очень, очень юной.

– А зачем это ты так принарядилась?

– А ты как думаешь? – спросила она, с лязгом останавливаясь передо мной.

– По-моему, другой жилет шел тебе больше. И как же все то, на что ты была готова ради моды?

– Мода может подождать, Габриэль. Грядут Душегубицы.

– Да. – Я кивнул. – Но кольчуга не сильно поможет в битве против монстров, которые легко ее пробьют. Она слишком тяжела. Гремит. Замедляет движения. Даже если сшита по фигуре. А этот наряд сидит на тебе так же хорошо, как на мне – юбки монахини.

– А в чем еще, черт возьми, я должна сражаться?

– А кто сказал, что ты будешь сражаться?

– Я. Я сказала.

Я вздохнул, чувствуя смертельную усталость.

– Диор, ты этот меч едва ли сможешь удержать, не говоря уже о том, чтобы размахивать им. Тебе предстоит не игра со щенками, а бег с волками. Расправиться с порченым – это одно, но сражаться лицом к лицу с древними – совсем другое. Когда сегодня ночью на мост обрушится адский дождь, тебя и рядом не должно быть. И если в дверь ворвется ад, вряд ли тебе удастся устоять на ногах. Поэтому ты убежишь. Договорились?

Она глубоко вздохнула и нахмурилась.

– Знаешь, я ненавижу, когда ты так делаешь.

– Делаю что?

– Говоришь что мне делать, а потом задаешь вопрос, будто от моего ответа хоть что-то зависит.

– Возможно, мне следует оставить вопрос на потом и посмотреть, будешь ли ты на самом деле делать то, что тебе, черт возьми, говорят.

– Это, черт возьми, жирный шанс.

– Я, черт возьми, так и думал.

Девушка сжала свои кулаки в перчатках, бросив взгляд на каменные обломки вокруг нас.