Чтение онлайн

– Пей, – прошептала Лилид.

Она могла бы побороться. Успеха, конечно, не добилась бы, но иногда сопротивление без надежды на победу – это единственная победа, которую можно одержать. Однако Диор Лашанс всегда была азартным игроком, и, поскольку на кону стояло так много, казалось, она решила придержать имеющиеся у нее козыри при себе. И вот, под голодными взглядами двора монстров, заключенная в бледные объятия древней, Грааль Сан-Мишона глубоко вдохнула.

Закрыла глаза.

И, oui, начала пить.

VIII. Козырь в рукаве

«Прежде чем сжигать мосты, человек должен научиться плавать».

Диор стояла на коленях на полу своей холодной камеры, разглядывая эти слова на стене. Они были вырезаны там Бог знает сколько лет назад, возможно, рукой кого-то давно умершего.

– Интересно, не утонул ли он, – прошептала она.

Подземелья Дун-Мэргенна представляли собой сырую и холодную яму, вырубленную глубоко под фундаментом замка. Площадь кельи Диор не превышала пяти футов, постелью служило заплесневелое одеяло, а туалетом – ведро. В обитой железным деревом двери было лишь маленькое оконце, через которое проникал свет. Ее притащили сюда по приказу Лилид, и она выругалась, когда рабы швырнули ее на камень, на губах у нее все еще осталась кровь древней.

Ее заперли, и мрак рассеивал единственный химический шар, расположенный у лестницы. Как только шаги рабов затихли, Диор подползла к стоявшему в углу ведру и засунула пальцы в рот, исторгнув содержимое своего желудка. Красное, густое. Задыхаясь и отплевываясь, она, вероятно, догадывалась, что усилия тщетны, но все равно попыталась. И когда ее перестало тошнить, она перевела дыхание и откинула волосы с глаз. Поднявшись на ноги, она встала в центре камеры. И начала танцевать.

Не джигу, не линейный танец и не вальс, нет – она выделывала па, которым научил ее мой брат. Позиция северного ветра. Рабочая нога вперед. Живот, грудь, горло, повтор. Она тренировалась с невидимым мечом в руке и огнем в глазах. Сражаясь с воображаемыми врагами снова и снова, пока дыхание не стало горячим, как огонь, а кожа не покрылась потом, и тогда она, возможно, вернула себе малую толику контроля, который у нее отняли.

Она остановилась, чтобы перевести дух, и кое-что почувствовала – словно что-то мягкое билось о ее кожу. Диор в нерешительности помедлила, но, отмахнувшись от этого ощущения, как от морока, встала в позицию южного ветра и приготовилась начать все сначала. И тут она снова почувствовала это биение. На этот раз ошибки быть не могло.

У нее под рубашкой что-то копошилось.

Для блохи оно было слишком большим, но Диор всегда боялась крыс, и только Дева-Матерь знала, какие еще крошечные ужасы считали это подземелье своим домом. Она выругалась, когда снова почувствовала вибрацию по коже, и сорвала с плеч грязный серый сюртук. Повизгивая и пытаясь смахнуть себя это ощущение, Диор стащила с себя жилет, затем стянула через голову поизносившуюся в дороге рубашку. И, повернувшись к тусклому свету, наконец заметила его, прижавшегося к внутренней стороне ее руки.

Это был мотылек. Мотылек из крови.

Он был не крупнее ногтя большого пальца и плотно прижимался к ее бледной коже. Трепеща своими крошечными крылышками, нежными, как снежинки, красивыми, как лепестки роз, и красными, как конец всей жизни.

Диор вытаращила глаза, и с губ сорвался изумленный шепот:

– Селин?

– А, – улыбнулся Жан-Франсуа. – Итак, мы наконец-то подошли к объяснению. А я-то думал, откуда вы знаете, что случилось с Граалем после того, как вы расстались. А вы и не расставались вовсе. – Историк поднял свой бокал и произнес тост. – Sante, мадемуазель Кастия. Весьма изобретательно.

Последняя лиат все еще лежала, опершись на локоть, и смотрела на стол голодными глазами.

– Прибереги свою лесть для моего брата, грешник. Для нас она мало что значит.

– Мало – это больше, чем ничего, – улыбнулся историк, поигрывая узлом своего платка. – И не так уж далеко от много. И нельзя не отметить, что вы с Габриэлем оба разделяете склонность к драматизму, мадемуазель: вы приберегали этот лакомый кусочек до поры до времени, а не рассказали мне об этом сразу. Вы с братом похожи больше, чем вы думаете.

– Осторожнее, историк. Ты ранишь наши чувства.

Жан-Франсуа усмехнулся:

– Значит, вы сопровождали ее от самого Кэрнхема?

Последняя лиат кивнула.

– Да, небольшая часть нас. Но пламя почти ничего не оставило, и тогда мы могли только слушать. Чувствовать. Потребовались недели, чтобы перестроить оставшихся нас и пойти по следу Диор, направить нашу волю на тот крошечный кусочек, который мы ей оставили. Но теперь мы потянулись сквозь тьму к этой крупице, к этой капельке, к этой крошечной мошке, и попросили ее взмахнуть кровавыми крылышками, легкими, как дыхание младенца на коже.

Шшух.

– О, Благая Дева-Матерь, это ты.

Шшух.

Диор украдкой огляделась по сторонам, и на ее губах заиграла легкомысленная улыбка. Мы чувствовали, как учащается пульс у нее под кожей, как покалывает плоть под нашими крошечными лапками. Странное ощущение… многое можно узнать, просто прижавшись поближе. Сколько правды таится в этой плоти. Диор встала на цыпочки, чтобы выглянуть в зарешеченное окошко, но увидела только камеру напротив – она боялась, что кто-нибудь мог подслушать, как она разговаривает. Поэтому она забилась в дальний угол, опустилась пониже и зашептала тихо-тихо, словно на кону стояла ее душа.

– Что, черт возьми, с тобой случилось? Ты в порядке?

Мы ничего не ответили, только терпеливо затрепетали своими крошечными крылышками.

Шшух.

Шшух-шшух.

– Ты не можешь говорить, да? Не можешь. – Она поджала губы, кивая. – Но ты же слышишь?

Шшух.

– Один раз – да, два – нет, договор?

Шшух.

– Хорошо, это хорошо, – выдохнула она, и пульс у нее ускорился.

Минуту назад она, должно быть, считала себя совершенно потерянной и одинокой, но теперь она учащенно дышала, проводя дрожащей рукой по волосам.

– А… еще кто-нибудь из вас остался? Я видела, как ты горела на мосту, но… – Она посмотрела на нашу крошечную мошку и прошептала: – Это все, что осталось?

Шшух-шшух.

– Это хорошо, хорошо. Остальные с Габи?

Шшух-шшух.

Ее голос прозвучал совсем тихо, и в нем слышался страх.

– Ты… ты не знаешь, жив ли он?

Шшух-шшух.

– Черт. – Прикусив губу, Грааль опустила голову. – Черт.

Затем Диор долго сидела в темноте в полном молчании. Сжав кулаки. Крепко зажмурив глаза. Мы не знали, о чем она думает, но вполне могли себе представить.

– Хорошо, – наконец прошептала она. – Тогда все остальные… они… вы близко?

Шшух.

– Можете вытащить меня отсюда к едреням?

В темной тишине медленно потянулись мгновения, можно было сделать пять глубоких вдохов, но Диор не сделала ни одного.

Шшух.

Шшух-шшух.