Чтение онлайн

– Откуда видно? Бланк поддельный?

– Да нет, бланк-то как раз настоящий. И печать подлинная.

– А что же тогда?

– Подпись доверителя. Ее делали старым дедовским способом, на оконном стекле. Подложили под доверенность документ, на котором стоит собственноручная подпись старушки Бахметьевой, прижали к стеклу и обвели. Все бы ничего, но прижимали сильно, и краска с того документа перешла на оборот доверенности. Иди сюда, на аппарате видно.

Татьяна наклонилась к окуляру. Да, действительно, на обороте явственно проступали следы типографской краски, расположенные по контуру подписи. Она вытащила доверенность и посмотрела повнимательнее. Нет, при обычном визуальном осмотре ничего не видно. Абсолютно ничего.

– Но бланк и печать точно настоящие?
– на всякий случай переспросила она.
– Ты уверен?

– Тань, ну я ж не мальчик. Собаку на этом деле съел. Не веришь - сама смотри. Вот эталонные образцы, подлинность которых гарантирована государством и руководством всех нотариальных контор города, а вот твой образец. Смотри на экран и сравнивай, если тебе моего слова недостаточно.

Через пятнадцать минут Татьяна Образцова вышла из лаборатории и поехала домой. Сердце у нее сжималось от дурных предчувствий. Завтра прямо с утра она свяжется с ребятами из уголовного розыска и попросит их покрутиться вокруг той нотариальной конторы, которая выдала доверенность. Если оправдаются самые худшие ее предположения, то встанет вопрос: а что ей со всем этим делать? Идти к руководству, после чего ежедневно ждать, что ее либо искалечат, либо вообще убьют? Или сделать вид, что ничего не заметила?

Как же поступить?

Сурикова привели обратно в камеру. Он здесь был старожилом, во всяком случае сидел под арестом дольше остальных сокамерников, поэтому пользовался некоторым уважением. По крайней мере никто не приставал к нему, если он был не в духе.

Сергей молча прошел к своему месту и лег, отвернувшись к стене. Нет, ничего у него не получается. На словах-то все выходило гладко, а вот поди ж ты... Они же обещали, что накладок не будет, мол, есть доверенность на имя совершенно другого человека, а с тебя все подозрения снимут, потому как бабку убить ты мог только за квартиру, больше ничего ценного у нее не было, а если ты квартиру не получаешь, то и убивать ее тебе незачем. Помаринуют еще пару недель да и отпустят. Он, дурак, поверил, тем более что следователь никаких вопросов про эту Гольдич не задавал. И про ту, другую, доверенность тоже ничего не спрашивал. Сергей и решил, что все обошлось. Ан нет.

Он никак не мог привести мысли в порядок. Чувствовал, что что-то пошло не так, что где-то его обманывают, но как ни силился, не мог понять. Ума не хватает. Или мудрости? Ах, была бы рядом старая Софья, она бы все по полочкам разложила. Уж она-то точно знала, где нужен ум, а где - мудрость.

– У тебя когда день рождения?
– как-то спросила Бахметьева.

– В апреле, восемнадцатого.

– И сколько тебе стукнет? Двадцать один?

– Угу, - промычал Сергей.

– Английское совершеннолетие, - произнесла старуха загадочные слова.

– Чего-чего?

– Да ничего. У нас совершеннолетие считается в восемнадцать лет, а в Англии - в двадцать один. Это правильно.

– Почему правильно?
– не понял Суриков.

– Потому что в восемнадцать в голове еще одна дурь. А в двадцать один ты уже взрослый. По-настоящему взрослый. Ты по себе разве не чуешь?

– Не-а, - помотал головой Сергей.
– А что я должен чуять?

Они сидели на кухне и пили чай. Был холодный февральский вечер с пронзительно воющим за окном ветром, но в квартире было тепло: Сергей заделал все щели и даже купил с зарплаты дешевенький электрический обогреватель.

Суриков уже привык к мудрености своей хозяйки и даже начал находить некоторое удовольствие в их длинных вечерних беседах, потому что стал понимать Бахметьеву гораздо лучше. Вольно или невольно он учился у нее, слушал ее рассказы и объяснения. Если ему удавалось уразуметь какую-то более или менее внятную мысль, он обязательно пересказывал ее на работе, и когда после этого ловил на себе бросаемые украдкой восхищенные взгляды продавщиц, все у него в душе начинало петь: "Ничего, что школу не окончил, не хуже вас, не дурее!" Особенно потрясло работников универсама авторитетно выданное им сообщение о том, что Жанну д'Арк не сожгли на костре, как было написано во всех учебниках. Даже в кино про это показывали.

– А вот и не сожгли, - уверенно говорил Сергей.
– Она отсиделась у папы римского, пока скандал не стих, потом вышла замуж за дворянина и родила двоих детей.

Об этом накануне рассказывала ему Софья Илларионовна, и он тоже был потрясен. Уж про Жанну-то он слышал, ее еще в седьмом классе проходили, да и имя на слуху.

– И откуда ты все это знаешь?
– удивлялись продавщицы.
– Надо же, такой начитанный, а грузчиком работаешь. Тебе бы в институт поступить, а не ящики таскать.

В институт! В гробу он видал эти институты. Очень надо. Да у него и школьного аттестата нет. Нет, учеба - это не по нему. Хотя, конечно, узнавать что-то новое интересно, особенно когда бабка Софья рассказывает. Вроде как пелена какая-то в голове прорывается потихоньку и проступают четкие яркие картинки. Что у него в голове раньше-то было? Потусоваться, выпить, глотнуть, ширнуться, потрахаться, поесть, переночевать. Вот и все содержимое его нетренированных мозгов. А тут прямо словно бы движение в голове начинается, и бабкины рассказы становятся понятнее, и собственные мысли откуда-то стали рождаться. Чудеса, да и только. Потому и полюбил непутевый Сережа Суриков вечерние посиделки с Бахметьевой. Такие, как в этот длинный темный февральский вечер.

Что она там про совершеннолетие говорит? Он должен что-то чуять?

– Ты должен почувствовать, что стал другим, - пояснила она.

– Не, - он снова помотал головой, - ничего не чувствую. Мура все это. Какой был, такой и есть.

– Ошибаешься, - старуха хитро улыбнулась и приняла свою любимую позу: подперла подбородок маленьким коричневым от пигментных пятен кулачком. Ты другим стал, Сереженька, не сравнить с тем, каким ты был, когда пришел ко мне. Совсем другим.

– Да ну?
– Суриков неподдельно удивился.

Чего она выдумывает-то? Не изменился он ни капельки.

– Вот тебе и "да ну". До двадцати одного года тебе два месяца еще, а через два месяца ты и вовсе себя не узнаешь. Не зря считают, что двадцать один год - это рубеж. Ты, Сереженька, мудреть начал.

– Это как? Знаний, что ли, в голове прибавляется? Так это от вас все, от ваших рассказов. У меня в магазине все прямо тащатся, когда я им пересказываю, думают, это я такой начитанный. Но это они так думают, а вы-то знаете, что я книжек не читаю.

– Нет, Сереженька, не в знаниях дело. Хотя и в них тоже. Они у тебя в голове оседают, перевариваются, и от этого ты умнеешь. Но мудрость - это другое. Мудрость - она от сердца идет, от жизненного опыта. Вот ты всю жизнь, пока ко мне не попал, был одиночкой, а одиночки - они до самой смерти дураками остаются, мудрости в них не прибавляется ни на грамм. А все почему? Потому что не любят никого, не живут ни с кем и ни о ком не заботятся. Непонятно тебе? Тогда я попроще скажу. Если человек каждый день мускулы не тренирует, в нем силы не прибавится, верно ведь?