Чтение онлайн

— Ты непременно получишь самую лучшую вышитую кофту, какую я только найду, — пообещал он. — И ты должна быть в ней на праздник 12-го дня первой луны.

Уже сама по себе жестокость половой битвы была не без садистского значения, в частности, она ассоциировалась со сражением и необходимостью добиться победы. В таких любовных трактатах минской эпохи, как «Боевые действия на цветочном поле», женщины открыто назывались «врагами»; многое в беседах Желтого императора с тремя его богинями было подчинено необходимости принуждать их к покорности. Идея превосходства Ян над Инь не была, однако, ограничена спальней: во Вселенной, разделенной на мужское и женское начала, идея сексуального доминирования распространялась и на неживое. Военачальник Фу Цзянь хвастал, что способен остановить течение потока (Инь). Он выстроил на берегах отряд людей с кнутами в руках и приказал им сечь реку, пока она не покорится. К вечеру люди падали от усталости, а воды продолжали безмятежно течь. Есть еще рассказ о Ши-хуане (271–200 гг. до н. э.) [43] , пожелавшем построить каменную дамбу в море, чтобы наблюдать с дальней ее оконечности восходы и закаты солнца. Строительство дамбы было почти завершено, когда она неожиданно разрушилась. Ее восстановили, но вновь случилось то же самое. Ши-хуан приказал бить камни кнутом, «пока на них не появится кровь», после чего «Инь стала послушна» и дамба была завершена.

Самым жестоким в сумеречной стороне любви был обычай и героический и трагический одновременно. Он был широко распространен до начала нашего века; говоря о нем, самое лучшее — привести соответствующий отрывок о сатизме [44] из работы Джастеса Дулитла об общественной жизни китайцев, вышедшей в 1867 г. Он писал:

«А теперь опишу два уникальных обычая, касающихся, в частности, вдов, не выходящих снова замуж.

Некоторое вдовы по смерти своих мужей решают не жите без них и приступают к лишению себя жизни. Китайский сатизм отличается от индийскою тем, что он никогда не осуществлялся через самосожжение. Способы его различны. Некоторые принимают опиум, ложатся и умирают у тела своего мужа. Другие морят себя голодом до смерти, топятся или принимают яд. Еще один способ, к которому иногда здесь прибегают, — прилюдное самоубийство путем повешения поблизости от своего дома или в нем. Об этом намерении сообщается предварительно для того, чтобы желающие могли присутствовать и созерцать это деяние».

Истинные причины обращения вдов к сатизму различны. Некоторыми движет преданная привязанность к покойному, другими — чрезвычайная бедность их семей и трудность заработка на честный и уважаемый образ жизни, прочими — факт или перспектива грубого отношения со стороны родственников мужа. Иногда в бедных семьях братья усопшего мужа советуют или настаивают на повторном замужестве молодой вдовы. В одном таком случае, произошедшем здесь около года назад, побудительной причиной к прилюдному самоповешению молодой вдовы стало то, что деверь настаивал на се повторном замужестве. Когда она ответила отказом, он внушил ей, что единственный для нее способ заработать на жизнь, принимая во внимание царившую в семье нужду, пойти в проститутки. Такое бессердечие довело ее до исступления, и она решила покончить жизнь самоубийством, назначив для этого определенное время. Утром назначенного дня она посетила некий храм, воздвигнутый для хранения табличек [45] и увековечения памяти «добродетельных и почтительных» вдов, расположенный близ южных ворот этого города. Ее носили взад и вперед по улицам в паланкине четверо человек, на ней было яркое платье, в руке она держала букет свежих цветов. После того как она зажгла в храме ароматические палочки и свечи перед табличками, что сопровождалось обычным коленопреклонением и поклонами, она возвратилась домой и во второй половине дня лишила себя жизни в присутствии огромной толпы зрителей. Обычно в таких случаях в доме вдовы или на улице перед домом воздвигается помост. В назначенный час женщина восходит на помост и брызгает водой на четыре его стороны. Затем она разбрасывает вокруг несколько видов зерна. Это своего рода залог приумножения и процветания ее семьи. Вдову усаживают в стоящее на помоете кресло, затем обычно к ней подходят ее братья и братья ее мужа, которые поклоняются ей. Часто это сопровождается принесением ей в жертву чая или вина. Когда все готово, она взбирается на табурет и, взявшись за веревку, прочно укрепленную другим концом на возвышенной части помоста или на крыше дома, завязывает ее на шее. Затем она отталкивает табурет и становится таким образом своим собственным убийцей.

Некоторые правительственные чиновники поощряли самоубийства вдов не только своим присутствием при этом, но и участием в поклонении. Говорят, однажды женщина, после того как ей были оказаны почести, вместо того чтобы взойти на табурет, укрепить на шее веревку и повеситься, как ожидалось, вдруг вспомнила, что забыла накормить своих свиней и заторопилась прочь, обещая вскоре вернуться, какового обещания не выполнила. После такого обмана ни один чиновник не присутствовал на сати в этом городе.

Публичное самоубийство вдовы всегда привлекает толпы зрителей. Общественное мнение поддерживает этот обычай в достаточной мере, чтобы он считался достойным и ставился в заслугу, хотя не настолько, чтобы стал очень частым явлением. Братья и близкие родственники вдовы, покончившей с собой после смерти мужа, считают это почетным для семьи и нередко испытывают удовлетворение, имея возможность представляться ее братьями и родственниками.

Иногда девушка, помолвленная с умершим до свадьбы человеком, решает скорее покончить с собой, повесившись публично, нежели быть вновь сосватанной или жить незамужней. Если не удается уговорить ее изменить решение, ей разрешают назначить день самоубийства, она посещает вышеупомянутый храм, если он не слишком далеко, взбирается на помост, сооруженный у дома ее нареченного мужа, и уходит в вечность таким же образом, как и вдовы, решившие не жить дольше своих мужей. Гроб девушки в подобных случаях зарывают рядом с гробом ее суженого одновременно с ним.

Блаженное состояние невежества относительно связи между «небесным сражением» и венерическим заболеванием позволило многим поколениям китайцев вести свои любовные дела без оглядки на подобные соображения. Излюбленный мужской студень для смазки имел природные антисептические свойства, а полупрезерватив (иньцзя), применявшийся для сохранения «возбуждающего тепла», обеспечивал еще большую защищенность. Венерические заболевания достигли, тем не менее, размеров эпидемии в XVI веке, и врач минской эпохи Юй Бянь сообщал:

«Жители северных частей страны страдают от заболевания половых органов и кожи, которого до настоящего времени было распространено только в Кантоне [46] . Эти «кантонские болячки» (гуан чуаи) имеют форму цветов сливы…»

«Порча в виде цветов сливы», «кантонские болячки» и даже «нос, порченный сливой» позднее были определены как сифилис. Сведения о его широком распространении на юге содержатся в записях Хью Джиллана, врача британского посла в Китае лорда Маккартнея, 1793–1794 гг. Он сообщал:

«В Кантоне, где он встречается чаще всего, где лучше всего понимают его природу и способы лечения вследствие общения с европейцами, его называют «цаобитэн», что означает «половые органы мужчины, больны», либо «цао-цзибатэн» — «половые органы женщины больны.» [47] В северных провинциях ею называют «баомэй», или «тяньпаочуан», по различным симптомам этой болезни соответственно их внешним проявлениям, таким, как нарывы, сыпь и т. д.»

Кроме того, его часто именуют «кантонской болячкой» — названием, подразумевающим начало распространения болезни по всей стране из города, где она впервые появилась и куда она, быть может, была первоначально занесена европейцами, торгующими в этом порту. Многие миссионеры решительно придерживаются этой точки зрения, в поддержку чего добавляют, что единственный используемый китайцами ртутный препарат попал к ним от одного из миссионеров.

Поскольку Китай был одной из зон распространения чумы, оспы и других смертельных болезней, а медицина, в чем-то преуспевая, была прискорбно несовершенна в остальном, многие симптомы венерических заболеваний отождествлялись с более привычными болезнями или причислялись к тем физическим немощам, которые не поражают страждущего прямо и болезненно. Время от времени начиная с XVI века некоторые не определенные точно эпидемии назывались «чумой бегущих болячек», или «болезнью капающей жидкости».

Тем не менее преобладающее отношение к венерическим заболеваниям состояло в том, чтобы игнорировать их, где возможно, и наслаждаться «удовольствиями бамбуковых зарослей», не заботясь о возможных болезненных последствиях.

Возвращаясь к записям доктора Джиллана, отметим, что у китайцев тем не менее была готовность признать заболевание и принять курс лечения, если он был доступным и не слишком болезненным.

Вот что он пишет о поездке в Кантон в сопровождении группы высокопоставленных чиновников: