Чтение онлайн

Брахман

emp1

Мудрость преарийских народов, очищенная от «жары» безмолвной йогической медитацией, дала арийским завоевателям новые мистические ключи к пониманию и спасению души. После семи веков взаимоотношений между ариями и преарийской цивилизацией синтез того, что, похоже, стало прекраснейшим плодом обеих систем, выплеснулось к 800 году до нашей эры на страницы писания под названием Веданта (окончание Вед). Тексты этой последней стадии ведической интеллектуальной эволюции были составлены в основном кшатриями в лесах неподалеку от восточного Уттар-Прадеша и Бихара, они известны как упанишады, что на санскрите дословно означает «сидеть перед кем-то», поскольку именно таким эзотерическим способом гуру передавали эти идеи своим ученикам, сидевшим перед ними на лесной поляне. Упанишадские диалоги, часто гениальные, привнесли новые концепции, которые стали аксиомами для последующего синтеза индуизма. Законы действия (карма), пессимистические идеи о реинкарнации (сансара) и материальный мир как иллюзия (майя) всплыли на ведический свет из пре-арийской древности или по крайней мере так многим казалось, так как с идеологической точки зрения упанишадская мысль была настолько далека от здорового арийского оптимизма и поклонения природе, как Бихар от северо-западной границы США. Теперь конечной целью было освобождение (мокша) собственной души (атман) от завесы материальной печали и боли и от любого повеления перерождения. Исторически арийские завоеватели к этому времени, похоже, попали под влияние более глубокой преарийской силы интеллекта и спокойной мудрости. Однако упанишадские тексты продолжали признавать брахманов и их ритуалы, но, правда, только на словах. Таким образом, они были приняты как ведические писания, несмотря на их радикальные доктрины. Брахманы уже давно стали искусными ассимиляторами и синтезаторами.

Несколькими веками позже более революционно настроенный кшатрийский принц по имени Сиддхартха Гаутама (563–483 гг. до нашей эры), которого почитают во всем мире как Будду, основал свое собственное учение о спасения души, которое полностью отвергало ведическую власть брахманов. Но Будда был из той же среды восточного Ганга, которая породила ранние упанишадские идеи, многие из которых ему понравились. Из того, что мы знаем о ранней жизни Гаутамы, — к сожалению, ни один из наших источников не датирован ранее, чем веком после его смерти — он был рожден в царском доме в предгорьях Непала и оставил удобную и легкую дворцовую жизнь, когда ему было под тридцать. Несколько лет он бродил в лесах Бихара и после глубокой медитации под деревом достиг просветления (Будхаттва). Он посвятил оставшуюся половину века своей жизни учению своих четырех «Благородных Истин» и приобрел такое количество новообращенных и учеников, что основал монашеский орден. Его покровитель был правителем самого могущественного царства в среднем Ганге под названием Магадха. Он даровал Будде так много гор, где не платили налогов, в которых буддистские монахи вырубили себе в скалах аскетические каменные жилища (вихара), что вскоре весь этот регион был переименован в Бихар.

Одной из причин, по которой раджа Бимбисара посчитал рациональные доктрины Будды настолько привлекательными, был тот факт, что он устал наблюдать за тем, как его любимых козлов приносят в жертву на брахманских алтарях. Купцы из Магадхи также тепло встретили ненасильственное учение Будды, видимо, чувствуя себя более комфортно с умеренным пессимизмом его проповедей, за которые не надо было ничего платить, по сравнению с тем, что они чувствовали ко все более алчным и воинственным требованиям брахманов. Сам Будда отвергал все претензии брахманов на священные силы, которые они якобы получали при рождении, настаивая на том, что «только тот, кто ведет себя как брахман, стоит уважения должного брахману». Многими веками позже брахманский истеблишмент вновь доказал свое уникальное умение адаптироваться и свои дипломатические способности, введя Будду под бесконечно растяжимый зонт индуизма как аватара Вишну.

Махавира (540–468 гг. до нашей эры), «Великий Воин», основатель джайнизма также был принцем, ставшим мудрецом, ищущим просветления на подобных лесных полянах. Крайняя строгость и аскетизм доктрины Махавиры сделали ее менее приемлемой и менее универсальной для людей, чем буддизм, но некоторые ключевые концепции джайнизма оказали впоследствии плодотворное влияние на Махатму Ганди, также как и на многих праведных индусов. В действительности индусы, в основной своей массе, рассматривают религию джайнизма скорей как «секту» индуизма, а не как отдельную религию, но и по сегодняшний день джайнизм остается наиболее влиятельной религией в богатом западном штате Гуджарат и среди банковской и торговой общины Мумбаи. Доктрина джайнизма будет рассмотрена в следующей части этой книги, но так же, как и в буддизме, последователи Махавиры могут выбрать намного более крутой путь к спасению души, став монахом, или более легкую, нижнюю дорогу, став простым учеником. Большинство джайнов выбрали последнее.

К концу VI века до нашей эры в Северной Индии существовала, по крайней мере, дюжина княжеств, все они были упомянуты в буддийских и джайнистских источниках чуть более позднего периода. Эти княжества обычно воевали со своими ближайшими соседями из-за земли или торговли, либо из-за того и другого, если только правящие семьи не были связаны брачным союзом, или не создали некие региональные союзы для общей выгоды или для совместного нападения на другое княжество. Как правило, брахманские, арийские, а впоследствии и индуистские раджи и махараджи любили доказать свою мощь, выпуская белого жеребца на дальних окраинах своих владений, позволяя ему свободно бродить на протяжении целого года. За ним следовал отряд всадников, которые именем своего раджи столбили все земли, на которых бродил отпущенный на свободу белый жеребенок. Естественно, царь, чью территорию таким образом хотели узурпировать, обычно отвечал тем, что пытался убить жеребенка и следовавших за ним всадников. Так в древней Индии начинались бесчисленные маленькие войны, которые длились до тех пор, пока у обеих сторон не исчерпывались силы или одна из них не сдавалась, или просветленные монархи не переходили в ненасильственный буддизм или джайнизм, или пока не начинались муссоны.

Северная Индия все еще была разделена, когда Александр Македонский и его армия пересекли реку Инд в 326 году до нашей эры. Несколькими годами позже, хотя Александр и умер по пути домой, Северная Индия была объединена в империю, в значительной степени благодаря вдохновению, вызванному действиями Александра Македонского. Мечта Александра о мировом единстве, казалось, передалась «молодому юноше» по имени Чандрагупта, которого он встретил незадолго до того, как непокорная македонская армия заставила Александра покинуть Индию, так и не завершив ее завоевания.

В 324 году до нашей эры Чандрагупта Маурья основал первую династию, которая объединила долины Ганга и Инда под его властью. Чандрагупта находился у власти около двадцати лет, а его маурьянские наследники правили в большей части Индии на протяжении еще 120 лет, таким образом, общая продолжительность жизни первой имперской династии в Индии равнялась длительности правления последних иностранных правителей. Без построенных британцами железных дорог, без телеграфа и каких-то других достижений современных технологий маурьянские достижения кажутся особенно впечатляющими. Как же они это сделали? Во-первых, Александр менее чем за два года своей победоносной кампании, в ходе которой он прошел весь Пенджаб, показал, как были уязвимы мелкие арийские раджи, каким тщеславно узким было их виденье жизни. Ни один из них не пришел на помощь своему соседу. Каждого из них повесили отдельно. Центром политической поддержки для Чандрагупты стала Магадха со столицей, расположенной в городе Паталипутра, сегодняшняя Патна. Отсюда, после того как он установил свою власть над меньшими соседями в долине Ганги, он с легкостью смог покорить Пенджаб, так как Александр устранил все основные военные препятствия в Пенджабе.

Подобно Александру, Чандрагупта, похоже, имел мудрого, старого учителя. Большая часть информации, дошедшей до нас о маурьянском строе, попала к нам из книги под названием «Артха-шастра», «Наука о пользе», авторство которой приписывают брахману по имени Чанакья, известного также как Каутилья, которого можно считать индийским Макиавелли. «Артха-шастра» советует своему «принцу» никому не доверять, готовить и испытывать свою армию шпионов, которые бы следили за верностью жен и ближайших министров, а также генералов и бюрократов. Ни для кого не секрет, особенно для тех, кто знаком с произведением Киплинга «Ким», что именно Индия, должно быть, изобрела институт шпионов или по крайней мере довела его до состояния настоящего искусства в процессе усовершенствования имперской бюрократии, которая довела всех, кроме самих бюрократов, до крайнего отчаяния. На протяжении почти полувека, с того момента как Великобритания покинула Индию, индийцы все еще продолжали обвинять британское правление в том, что они развели в стране такую ужасную бюрократию. В действительности британцы, очевидно, научились всем этим бюрократическим проволочкам, официозу, паранойе и всем другим заразным заболеваниям, присущим любой сложной системе управления государством, у индийцев. Произведение Чанакьи стало эталоном для нескольких индийских империй Гуптов и Маурьев, это была вечная дань человеческому коварству, продажности и всепожирающей мелочности власти. В этом труде даже существовала придуманная Чанакьей замысловатая теория круга (мандала) о том, как проводить внешнюю политику, которая учила каждого индийского монарха, что тот царь, который правил в круге, где проживали его непосредственные соседи, был его «врагом», в то время как царь, проживающий за этим кругом, был его «другом». Мегасфен, первый греческий посол при дворе Чандрагупты, опубликовал свои личные мемуары «Индика», описывающие период его пребывания в Паталипутре, но, к сожалению, до наших дней дошли только фрагменты этого бесценного первоисточника. Эти крошечные кусочки просто неоценимой информации проливают свет на размер и запутанность маурьянской столицы, чьи деревянные крепостные стены тянулись на много миль и были окружены широким рвом. Императорский гарем включал в себя несколько греческих женщин «охранниц» и, для того чтобы «избежать попытки убийства», пишет Мегасфен, Чандрагупта спал каждую ночь в разных спальнях. Что же это было? Увидел ли Мегасфен склонность Чандрагупты ожидать худшее от людей или эти дневные и ночные проблемы первого индийского императора были теми же, с которыми впоследствии столкнутся многие «императоры нашей вселенной»? «Повсюду, — писал Мегасфен, — индийцы никогда не лгут и не выказывают никакого интереса к сутяжничеству». Однако контакты Мегасфена, очевидно, были ограничены, так же как и уцелевшие фрагменты его воспоминаний.

Внук Чандрагупты, Ашока (правил в 269–232 гг. до нашей эры), был мудрейшим Маурья и величайшим монархом своего времени, одним из самых выдающихся императоров в мировой истории, если верить просвещенным посланиям, выгравированным на многочисленных столбах, возведенных по приказу Ашоки вокруг его владений, чтобы информировать подданных о его имперских указах. Но на протяжении первых девяти лет своего правления Ашока просто следовал трактату Чандрагупты о проведении внешней политики, завоевав царство Калинга, сегодняшний штат Орисса, расположенное к югу от его империи. Эта война оказалась настолько ужасной с точки зрения человеческих жертв, приведя к гибели сотен тысяч людей, что император Ашока, после того как выиграл эту войну, принял решение больше никогда не ступать на тропу войны. Вместо этого он обратился к закону справедливости (дхарма) Будды, который защищал любовь и ненасилие (ахимса), как более стоящие идеалы для империй и монастырских орденов. О его вере в учение Будды о справедливости было объявлено повсюду на севере и на юге, вплоть до самых дальних границ царства Ашока, где его читали вслух подданным как благородного, так и низкого происхождения, таким образом пропагандируя добродетель и умеренность во всем. С началом той эпохи, когда буддизм стал доминировать в правлении империи, Индия смогла, но только ненадолго, изгнать из своей государственной политики войны и насилие. Единственное, чего она все-таки добилась, так это того, что страна навсегда стала преимущественно вегетарианской в своих кулинарных предпочтениях.

Благодаря тому, что Ашока организовал третий великий съезд буддистов в Паталипутре около 250 года до нашей эры, буддийский посыл о всемирной любви распространился далеко за пределы Индии, сначала в Бирме и Шри-Ланке, а оттуда повсюду в Юго-Восточной Азии. Традиционно индийские монархи любили охотиться и по крайней мере раз в год выезжали верхом на своем боевом слоне, чтобы устроить массовую бойню всего, что двигалось и рычало, в узкой ловушке, куда царские слуги барабанным боем загоняли бедных животных. Ашока превратил эти ежегодные охоты в «паломничества дхармы», выходя в люди для того, чтобы посеять в сердцах всех, кто его видел и слышал, зерна любви к закону Будды. Многие из прекрасных индийских дорог, по обочинам которых высажены деревья, были созданы именно в эти времена. Ашока лично назначал «наблюдающих за выполнением закона» и намного чаще, чем он в действительности мог, отправлялся в самые дальние уголки своего царства, чтобы утвердить новые законы империи. Таким образом, великое многообразие народов и племен Индии получило первое вливание того, что мы сейчас называем национальной идеологией и культурой.

Имперское правление Маурьев пережило смерть Ашоки на несколько десятилетий, но южные рубежи империи охватило восстание, в то время как с северо-запада через Пенджаб начались многочисленные набеги на нее. Ни один из сыновей или внуков Ашоки не унаследовал его великого дара вдохновлять и править. Недовольство брахманов тем, что страна практически превратилась в буддистское государство, нарастало с каждым освящением ведического алтаря и в конце концов брахманский генерал возглавил переворот, который и положил конец правлению маурийской династии в 184 году до нашей эры. Была ли идея всеобщей любви просто слишком непрочной, чтобы победить человеческую жажду власти, похоть и жадность? Бастионы индийской империи оказались усыплены, ошибочно полагая, что страна вне опасности, и, в результате, стали слишком слабыми, чтобы защитить себя, глубоко веря в свои философские идеалы, которые никогда не были предназначены для управления государством.