Чтение онлайн

Мы быстро нашли общий язык. Ведь и у меня за спиной был Вьетнам и тоже Афганистан.

– Ты знаешь, - доверился парень, - Петров - не моя настоящая фамилия. Один из псевдонимов, которые я получил на базе в Джибути, на Африканском Роге. О том, как выбрался из Афгана, остался жив, оказался в Западной Европе, а затем в Иностранном легионе - сюжет для романа, фильма, стечение тяжелейших, самых невероятных обстоятельств. Но рассказывать пока обо всем этом не имею права: тайна Иностранного легиона и требование присяги легионера.

...Об Иностранном легионе я кое-что знал и, пытаясь "разговорить" собеседника, рассказал ему о судьбе моего давнишнего друга - Платона Скр. (ныне живущего в Москве у Речного вокзала. Фамилию тоже не называю из разных соображений, хотя скрывать-то нечего.) Хотя история очень сложная. Платон в первые дни Отечественной войны попал в плен. Несколько побегов из концлагерей. Каждый раз его настигали, снова плен, колючая проволока, овчарки... Окончание войны застало С. в Париже. Надеялся вернуться в СССР, но стало известно, что на Родине ему грозили трибунал, каторга, Сибирь, а может быть и... Ведь последние месяцы, спасая товарищей, он был "капо". Испугался Платон. Бежал. Отправился на юг Франции, записался в Иностранный легион.

В 1946-м началась война в Индокитае, и двадцатидвухлетний парень отправился воевать во Вьетнам, воевать за колониальные интересы Парижа. Прибыв в Сайгон, он при первой же возможности ушел к партизанам.

– Но если хочешь быть с нами, то оставайся в рядах Иностранного легиона. Ты - офицер, будешь нашим разведчиком в тылу противника, предложил партизанский командир.

И русский солдат, бывший узник фашистских лагерей, которому грозила несправедливая расправа на Родине, снова оказался в "ловушке". Платон принял предложение Вьетминя, пробыл "двойняком" в течение долгих семи лет войны Сопротивления, дослужился до звания майора Иностранного легиона, а за свою деятельность в тылу противника был удостоен Золотой звезды Героя Вьетнамской Народной армии.

– А как же в Россию? Тогда в СССР? Как добрался он до Родины?
– с болью в голосе спросил "Игорь Петров" и осушил рюмку с русской водкой. (Пью только нашу. Хлебную, - словно оправдываясь, заметил он.)

– Трудно добирался П.С. Родина неласково открывала двери. Потребовалось вмешательство самого Хо Ши Мина, других руководителей Демократического Вьетнама, согласие высших лидеров Кремля - Ворошилова, Хрущева, - чтобы П.С. оказался в Москве, снял угол в "коммуналке", обил не один порог, пока получил достойную работу, где прослужил затем верой и правдой более тридцати лет (на Пятницкой улице), воспитал дочь Ж., родившуюся во Вьетнаме, затем стал дедом. Мать Ж. мне довелось увидеть в Сайгоне после освобождения в 1975-м (но это другая сложнейшая и трагическая история). Хоа - пожилая вьетнамка - поняла Платона и свою жизнь увидела в новом "чтении"...

– А кто поможет нам?
– спросил Игорь.
– Хотя аэропорт Москвы открыт, и "нам туда бы надо", но возвращаться пока ни я, ни такие как я, не собираемся. Мы - это те, кто в легионе или ушел из легиона, - свободные птицы, но хорошо было бы постоянно и свободно приезжать в Россию.

– Вы пробовали? Может быть, вам не запрещено возвращение, а визы если и требуются, то будут легко выданы?

– Не знаю. Но время рисковать не пришло. Надо быть на 100 процентов уверенным, что не окажешься за решеткой.

...Я уже слышал примерно такие же слова во Вьетнаме, в 60-х годах. Шла война. Под Хонгаем, на угольных шахтах работала группа европейцев. Все говорили по-французски. Одни с сильным акцентом, другие - без, но ясно, что были выходцами из метрополии. Мы были в добрых отношениях, и я часами слушал их рассказы о старых военных временах. О том, как после второй мировой войны вступили они в Иностранный легион, приехали во Вьетнам.

– Французов были единицы, - рассказывал баск Пьер.
– Немцы, бельгийцы, португальцы, североафриканцы, испанцы...

Были и русские. Я попал в плен к Вьетнамской Народной армии. После 1954-го остался в Ханое. Значит, предал Францию. Возвращаться было некуда. В тюрьму что-то не хотелось... Вернусь в Испанию, - решил я. (Это было, напомню, в 60-х, до смерти генералиссимуса Франко в ноябре 1975 года.) Но как? Денег на дорогу не было. Женюсь (фиктивно) на вьетнамке - одной из шести тысяч уроженок Новой Каледонии, пользовавшихся в ДРВ особым положением. Они, каледонийки, - женщины богатые...

Пьер так и сделал. Я помню, как провожал его с подругой-каледонийкой (он бы женился и на Жанне Д'Арк, если бы та прописалась в военном Вьетнаме, в июле 1968-го). Так выехала из бурного военного Вьетнама вся группа военнопленных из бывшего Иностранного легиона.

У меня остались в записной книжке их имена. Знаю, что все они вымышленные. И никого теперь не найти. Живы ли они?

...Особым положением пользовались бывшие легионеры в королевском Лаосе в 60-70 годах. Каждый вечер они собирались в отеле "Констелласьон", в холле и баре, играли в кости. Хозяин гостиницы, француз с большой примесью китайской и вьетнамской крови Морис Кавалери, с которым я был в дружбе более десяти лет, рассказывал мне о каждом из присутствовавших, чтобы не дать мне сделать ложный и опасный шаг. В бар, например, приходила каждый день пожилая дама в черных очках, с черной собакой - огромным пуделем. В руках дамы - черная трость с металлическим наконечником. Она улыбалась, пыталась заговорить со мной по-русски. Морис успел предупредить: "Поступай, как знаешь. Но это - бывшая гестаповка, начальник женского концлагеря в Чехии. С ней не общаются даже легионеры... Береги честь... Легионеры, конечно, тоже убивали. Но в бою. Эта же... в концлагерях".

И я сберег честь. Экс-легионеры - большие демократы на "алкогольной почве" - приняли меня довольно легко в свой костяно-покерный состав, не расспрашивали о моем прошлом - настоящем, не заглядывали в мою русскую душу, не "допрашивали" журналиста с "особой лицензией свободы действий в Индокитае". (По крайней мере, я так себя чувствовал и ни разу не оступился в "ямах свободы".)

Мои "лаосские" легионеры были люди широкие, авантюризм из их крови и мозга не выветривался даже с годами. Число игроков в кости в баре Мориса постоянно сокращалось. Одни уходили куда-то в джунгли, по чьему-то заданию, и на пятый-шестой раз, а иногда и сразу, больше не возвращались во Вьентьян. Другие продолжали играть в кости и больше не вспоминали "пропавшего без вести". В их глазах я читал лишь вопрос: "Кто следующий? Прости, раз и навсегда!" Как звали ушедшего? Не знал, по-моему, никто. Да и я, журналист, был для них просто "Мишель".

Тогда я специально не собирал материал об "Иностранном легионе" французы (колонизаторы) свою игру в Индокитае безвозвратно проиграли и были неинтересны; а бывшие легионеры использовались американцами и старались, чтобы о них знали как можно меньше и информация не попала бы в руки Вьетконга. Война шла не на жизнь, а на смерть. И получить пулю за "любопытство" можно было в два счета.

К разведывательно-диверсионной деятельности, бомбежкам, взаимным дерзким налетам примешивались наркотики.

Шефы военной (ГРУ) и политической (КГБ) советских разведок в Лаосе, два товарища-однофамильца на букву Д. (разглашать подлинные фамилии не станем, так как товарищ с Лубянки носил вымышленную фамилию, а его коллега от Арбатского метро, в то время подполковник, считал соблюдение конспирации, сохранение тайны - главными качествами разведчика) Иностранным легионом и разными "бывшими" не интересовались. Советских журналистов, живших и постоянно аккредитованных в королевском Лаосе в середине 60-х, кроме уже знакомого нам представителя АПН, не было. Мы - из "Известий" и "Правды" работали наездами, а ТАССовец появился позже, и его функции были совсем иными. Для резидентов советской разведки Вьентьян был "гнилым местом". "Горели" здесь разведчики один за другам.