Чтение онлайн

— Ну, как? Звонил? — спросил он газовщика.

— Звонил, Коля, звонил. Твой сын еще в пути.

Лазарев опустил широкие плечи и медленно пошел к двери.

Горновые во главе с Борзенковым, низко надвинув на лоб войлочные шляпы, буравили двухметровую глиняную толщу и через длинные трубки вдували в печь кислород.

В такую минуту предостерегающее слово «Смотри!» приобретает особую значимость. Вглядись в летку — не слишком ли широки контуры отверстия, не захлестнет ли площадку золотая лавина. Оглядись еще раз кругом — все ли ты предусмотрел к выпуску, не сдвинул ли нечаянно желоб в сторону. А теперь собери волю, энергию, успей отпрянуть от горна, когда из летки вырвется озаряющий все вокруг блеск и над твоей головой поднимется огненный столб.

Горновые делали свое привычное каждодневное дело спокойно и уверенно. Едва они распрямили спины, как в желоб сорвалась лавина горячего металла, сотрясая грохотом площадку. Горячий металл, протачивая желоба, хлынул в ковши. Люди отходили, завороженно смотрели на тяжелые всплески желтой реки, на золотой пчелиный рой искр.

Ткаченко тоже смотрел на крутящиеся искры и думал, что им следовало бы взлетать выше, тогда жидкий чугун будет меньше заволакиваться мутным налетом серы. Раньше, когда работали на своей магнитогорской руде, богатой железом, доменщики, глядя на метельную пляску искр, говорили: «Полтора метра высоты — полтора процента премии». Сейчас при сарбайских окатышах труднее вести тепловой режим, труднее бороться с примесями серы. И все-таки бригада не сдается.

Ткаченко вспомнил, как обсуждали недавно на профгруппе обязательство — достичь в этом году проектной мощности десятой и выдать сверх того, что заложено в проект, пятнадцать тысяч тонн чугуна. Кто-то усомнился: сможем ли при этих-то окатышах? И тогда профорг Николай Лазарев сказал: «Что же, на трудности будем равняться? Давайте брать равнение на свою ответственность». И никакого шума не было. Все проголосовали.

Ткаченко достает часы: еще тридцать минут будет идти чугун. Площадку бороздили вспыхивающие и гаснущие полосы белого пламени. Слепящий свет бил далеко в темноту. Евгений Борзенков с Иваном Удотовым стояли на переходном мостике, положив на железные перила руки. Ткаченко подошел к ним и услышал, как Удотов спрашивал Борзенкова: чем он порадовал жену к Новому году.

— Туфли купил. Белые. На высоком каблуке.

— Туфли? Тебе повезло.

— У меня еще две дочери-близнецы, десятый класс заканчивают. Им часы купил, — говорит довольный Борзенков.

Голос у него твердый, волевой. Склад губ энергичный. Его рот не часто раскрывается для речей. Даже в тот день, когда ему присвоили звание Героя Социалистического Труда, он сказал только два слова: «Спасибо. Оправдаю». Старший горновой восьмой печи Иван Лапко написал тогда стихотворное приветствие:

— А я все не нарадуюсь на новую квартиру, — слышит мастер голос Удотова. — Окна на лесопарк. Воздух. Природа.

Ткаченко не вмешивается в их разговор и не обрывает. Разве упрекнешь людей за то, что в эту короткую минуту отдыха вспомнили о семье? Глаз-то они не спускают с желоба. Николай Лазарев и Петр Маркодеев стоят по другую сторону канавы, наполовину скрытые темным облаком пара. Может, и они сейчас вспоминают такое, что не имеет прямого отношения к делу. И то, как сказать. Эти чаще всего говорят об учебе. Петр учится на подготовительных курсах в институт, Николай Лазарев только что закончил курсы мастеров. Но сегодня этот веселый с темным лицом и темными волосами силач, наверняка, думает о сыне. От горна отойти нельзя, а ему не терпится позвонить в больницу.

Борзенков выпрямляется и подает знак рукой — приготовиться к закрытию летки. Он идет к электромашине, заводит ее и медленно направляется к горну. Сейчас машина наглухо закупорит глиной отверстие в печи, и горновые ринутся на горячую канаву расчищать, заделывать, готовить ее к новому выпуску.

Мастер доверял им. Он не стал ждать, когда они закроют летку, и пошел на пульт управления. Теперь уже, наверно, сообщили из лаборатории сведения о качестве чугуна. Владимир Насонов, только что принявший сведения по телефону, пододвинул ему журнал.

— Ну как? — Ткаченко приложил очки к глазам. — Ковшей налили достаточно, а от серы не избавились.

В комнате комариным писком жужжали аппараты. Ткаченко подошел к измерителю загрузки шихты. Уровень загрузки повысился. Значит, там, на разгрузке, ребята поработали хорошо. Мысли мастера прерывает младший газовщик Анатолий Верховцев, только что проверивший работу кауперов.

— Федор Федотович, мысль есть, — говорит он с ходу, едва переступив порог. — Что, если воздух к горелкам подавать централизованно?

Он сдвинул шапку на затылок и ждет, что скажет ему мастер. Ткаченко смотрит на него улыбаясь. Громко смеется Насонов:

— Ты, Толя, ответственно думаешь. Не даром на второй курс института перешел.

— Давай обсудим, — ласково глядя на Анатолия, предлагает мастер.

Верховцев с юношеской живостью берет лист бумаги. Ткаченко смотрит, как рука Верховцева выводит четкие линии, и незаметно вздыхает. Когда-то и он был таким молодым хлопцем. Приехал в тридцать первом году с Украины строить домну. Белая расшитая рубашка была единственная в его деревянном сундучке, но она скоро почернела и пропахла потом. Работал канавщиком, потом горновым. Однажды засмотрелся на огонь, горячий металл, почудилось ему, что стоит у желтой полосы спелой пшеницы, и не заметил, как задымились на ногах чуни. Так начинался в нем доменщик. Работа днем, работа ночью, а учиться не довелось. Но сейчас, вслушиваясь в спорящие голоса Верховцева и Насонова, он вникал в существо и знал, что его опыт поможет найти им правильный ответ. Он пододвинулся к ним ближе.

На столе пронзительно задребезжал телефон. Насонов взял трубку.

— Что?

Он минуту молчал и вдруг сорвался со стула, закричал:

— Товарищи! У Лазарева сын родился!

Вместе с Верховцовым они распахивают настежь двери и бегут на площадку. Ткаченко смотрит на часы — без пяти шесть. Скоро рассвет. «Сколько событий за одну ночь», — думает он. В его мыслях сливаются воедино и тревоги, и радости, печь и люди, — все, что наполняло эту юбилейную ночь, прожитую, как день.

Трамвай мчался с уклона, раскачиваясь, громыхая железом. Я ухватилась за поручни, едва касаясь правой ногой ступеньки. Левой не нашлось места, и она тянула меня куда-то вниз. Ветер рвал юбку, хлестал сухой галькой из-под колес. Вдруг торчавшая передо мной спина, обтянутая синей спецовкой, осторожно развернулась. Над моей головой вскинулась загорелая рука, и я почувствовала за собой опору, как будто на распахнутые двери вагона лег твердый засов.

Остановку кинотеатр «Магнит», безлюдную в этот утренний час, трамвай проскочил, не останавливаясь. Приближаясь к заводоуправлению, он стал громко сигналить, заставляя посторониться столпившихся на площадке людей.

Вслед за мной спрыгнул с подножки высокий кареглазый парень в синей спецовке с закатанными до локтей рукавами. Коричневый берет едва удерживался на затылке. Я с благодарностью посмотрела на него, но он тут же смешался с толпой, хлынувшей к заводу.

Над площадью из репродуктора, укрепленного у проходной, лились слабые звуки мелодии. Они то усиливались, то затихали совсем, сливаясь с шумом шагов, смеха и людского говора. Порывистый ветер ударял по упругим веткам карагача, как по клавишам.