Индустриальные новеллы
Шрифт:
В тот вечер Шулаев вернулся к себе поздно. В комнате было душно. Он представил, как в этот час в Магнитогорске Шура, кутаясь в пальто, спешит на работу, и под ногами у нее хрустит снег. А здесь за окном тихо шелестели листья, легкий ветерок доносил смешанные запахи роз и олеандра. Вдали слышался стрекот цикад. За год Шулаев привык к индийской экзотике, к ее жаркому климату. Но в часы вот такого покоя и одиночества остро пробуждалась неутихающая тоска по Родине, жене, детям. На листе бумаги неожиданно появились строки:
Не кружит на улице стужа, И вечер по-летнему тих. Мужчины тоскуют и тужат О милых подругах своих. И часто им видится ярко Родная Россия в снегу. Тоскуют, но в Индии жаркой Мужскую любовь берегут. Мужчины все время солдаты, Уж видно сам бог преднарек — Как в грозные годы когда-то — Все видеть вдали огонек…Утром Шулаева пригласил директор Индержид Сингх.
— Нужен ваш совет, мистер Шулаев, — сказал он.
Не торопясь, он рассказывал о том, как Индия издавна покупает за границей электродную сталь. За это приходится платить золотом. «Нельзя ли освоить на Бхилайском заводе такую сталь и наладить ее прокатку?» — спрашивал Сингх русского инженера. Иван Петрович, подумав, ответил, что надо попытаться это решить совместно с инженерами и рабочими электродного завода в Бомбее.
— Поезжайте в Бомбей, — предложил директор.
Новая техническая проблема захватила Ивана Петровича. Ведь она касалась экономики Индии. Через несколько месяцев на заводе была освоена прокатка электродной стали, и Индия отказалась от покупки ее со стороны. К этому времени в журнале «Бхинд» появилась новая статья Шулаева «Блюминг и непрерывно-заготовочные станы».
На Бхилайском заводе блюминг работал все более устойчиво, и многие советские специалисты теперь возвращались в Россию. Чувство Родины ощущалось острее. Провожая своих земляков домой, Шулаев писал:
…Там дожди осенние, косые, Там родные шорохи берез. Уезжают русские в Россию От индийских вечно алых роз… Встретят их березоньки босые, Столько женской прелести тая… Уезжают русские в Россию, Уезжают в милые края.На Бхилайском заводе готовились отметить пятилетний юбилей блюминга. По этому поводу состоялся большой митинг, и директор предоставил слово «мистеру Шулаеву». Иван Петрович говорил о дружбе индийских и советских рабочих, инженеров, о том, что Бхилайский завод не только плавит металл, но и закаляет кадры индийских специалистов. Ему долго аплодировали. А потом он услышал негромкий голос директора Индержида Сингха:
«Россия в семнадцатом году по грамотности населения представляла то же, что сейчас Индия, — говорил Сингх. — Но меньше, чем за пятьдесят лет она превратилась в крупнейшую техническую державу. Все русские специалисты, что у нас здесь, начали с простых рабочих. Но они упорно учились. Надо учиться и нам».
Сингх закончил свою речь словами Рабиндраната Тагора: «Ум, в котором все логично, подобен клинку, в котором все движется вперед».
Через несколько дней Иван Петрович Шулаев сердечно прощался с индийскими друзьями, с вечно алыми розами и жгучим солнцем. Он возвращался домой, оставляя в Индии два года своей жизни.
Доменный ас
Задувка новой домны ожидалась на рассвете. Под высоким шатром, залитым бледно-голубым светом прожекторов, тянуло легким предутренним холодком. Печь высотой более пятидесяти метров, опоясанная серебристо-серым венцом трубопроводов, замерла, ожидая, когда ее накалит тысячеградусный жар. Доменщикам предстояло вдохнуть в нее жизнь. И главным среди них сейчас был Алексей Леонтьевич Шатилин.
Он больше суток не был дома. Жена звонила несколько раз, но, зная его характер, не звала, а только спрашивала: «Ну, как там у вас?» Алексей Леонтьевич с хрипотцой в голосе кратко отвечал: «Добро» и вешал трубку.
Черные густые брови на гладко выбритом лице, седина висков, четко очерченный нос с едва заметной горбинкой, твердый подбородок — все подчеркивало в его облике достоинство.
Солдаты, рассказывая о своих былых походах, считают осколки свинца, застрявшие в их теле. Шатилину не пришлось участвовать ни в одном бою: в гражданскую ему было десять лет, а в Отечественную ему сказали: «Твой фронт здесь, у печей…» Но и он носил в себе твердые метки металла. Вся его жизнь была сраженьем за чугун. И сегодняшняя ночь чем-то сродни боевой атаке.
Сдвинув на затылок кепку, он обходит печь и останавливается у широкой амбразуры фурмы, смотрит в ее раскрытый зев. Там, внутри домны, молодые горновые лопатами разравнивают первые порции кокса и гранулированного шлака.
— Добро, ребята, — чуть громче обычного говорит им мастер. — Готовьтесь на выход.
Обтирая на ходу потные лица, парни поспешно подталкивают друг друга к круглому, еще не заделанному кирпичом отверстию, напоминающему иллюминатор на морском корабле. Кто-то, вспомнив о старой традиции, шарит по карманам и бросает на дно печи монету, и вот уже летят вслед карандаши, пуговицы, колпачки от авторучек…
— Пора, пора, — торопит Шатилин и кладет на чье-то плечо широкую ладонь. — Надо быстрее заделать эту последнюю фурму. Вот когда в фурмах появится огонек, тогда скажем строителям спасибо, и пусть они идут мыть руки…
Но строители уже ни во что не вмешиваются. Несколько наладчиков стоят в стороне и наблюдают за Шатилиным. Сейчас он здесь «главный прораб». Они знают, что Шатилин задувал первые восемь домен Магнитки, теперь задует вот эту — девятую. Но они не знают, что эта печь для мастера — последняя. Так они порешили с женой. Задует и уйдет на длительный, или, как говорят, заслуженный отдых. Свое дело он может доверить здесь многим. Днем его спросили, с кем он будет задувать печь, и он удивленно посмотрел вокруг: неужели кто-то думает, что Шатилин будет подбирать людей, как подбирают лучших в футбольную команду? У него нет любимчиков, чья бригада придет на смену по графику, с той и зажжет печь.
Конечно, эта печь особая. Одна такая на всю Европу: с двумя летками. И размерами вдвое больше первых своих сестер. Она уже начала показывать свой норов: плохо принимает руду. Вина тут, правда, не только ее. Накануне прошел ливневый дождь и намочил рудную породу. Сырая руда залепляет, как воск, воронки, приходится проталкивать каждую порцию. Час назад Шатилин был на загрузке и видел, как там мучаются люди. Если так пойдет дальше, им не задуть до утра домну. Надо ждать следующей ночи. Ведь доменные печи обычно задувают только ночью или на рассвете. Так заведено издавна. А между тем, на печь уже дан план, на ее чугун открыт счет.
А. Л. Шатилин.
Пока парни заделывают фурму, Шатилин достает пачку «Беломора», закуривает и медленно направляется в газовую будку. Он видит склонившегося над столом сменного мастера Виктора Волкова, только что заступившего на смену. Может, с ним и придется задувать? Шатилин едва удерживается, чтобы не сказать вслух: «Тебе, Виктор, задувать печь. Вот новенький журнал, в нем еще нет ни одной записи. На всякий случай, пододвинь его ближе к телефону. Возможно, ты запишешь номера ковшей и сколько выдаст чугуна новая печь».