Чтение онлайн

19. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 225.

20. Здесь я цитирую Годвина и дальше — Кропоткина по книге:

П. Эльцбахер, "Сущность анархизма," т.1, Книгоизд-во "Прос­тор", 1906. W. Godwin. An enquiry concerning political justice and its influence on general vertue and hapiness, 1793, стр.380.

21. Там же, стр. 548-549.

22. Там же, стр. 79.

23. Kropotkine. Paroler d'un revolte, 1885 (Редактор Э. Реклю), стр. 116-117.

24. Kropotkine . Conquete du pain, Paris, 1892, стр. 76-96.

25. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 31-32.

26. Соображения о роли валентных и массовых связей в соци­альной интеграции были мною опубликованы в статье:

К математическому моделированию социальной интегра­ции, сборник "Моделирование социальных процессов", Москва, 1970, стр. 92-103.

27. Konrad Lorenz. On agression. Bantam Matrix edition.

28. Стр. 135.

29. Обозначим: w= V — 1 . Подсчитаем полное число связей. Каждый член иерархии имеет по крайней мере w связей, что дает в совокупности Nw связей. Все те, кто поднимаются по крайней мере до первого уровня, а таких N/V, вносят дополнительно Nw/V связей. Поднимающиеся по крайней мере до второго уровня дают еще Nw|V2 связей и т. д. Полное число связей Nw(1+1/V+1/(V*V) +...) =Nw(1/1-1/V) =NV

Отсюда среднее число связей равно V.

Если в процессе наступления на общество тоталитаризм продвигается снаружи внутрь — от захвата власти через огра­ничение информационного обмена к трансформации мышле­ния и воли, то освобождение от тоталитаризма должно прохо­дить в обратном направлении. Началом должны быть сдвиги в мышлении людей, в общественном сознании. Они приведут к увеличению обмена информацией, более свободному выра­жению идей и большей гласности общественной жизни. Это поз­волит демократизировать управление и эффективно бороться со злоупотреблениями властью. Таков единственно возможный путь. Альтернативой ему является либо загнивание, либо разрушительный взрыв, катаклизм, наподобие революции 1917 года. Катаклизм наверняка принесет с собой неисчислимые жертвы, а поможет ли он построить лучшее общество, весьма сомнительно. Скорее всего, он снова отбросит нас назад.

В общественных конфликтах мы можем усмотреть два ас­пекта: борьбу за идеи и борьбу за власть. Чаще всего оба этих вида деятельности рассматриваются не как цель в себе, а как средство для достижения другой цели, например, личного обогащения или роста всеобщего благосостояния. Но не менее важно, что и борьба за власть, и борьба за идеи являются формами самовыражения и самоутверждения. Борьба за власть — гораздо более древняя, дочеловеческая, форма самоутверждения. У многих животных доминирование в группе обеспечивает пер­вое место в питании и спаривании и, следовательно, закрепле­ние своего генетического кода в потомстве. Борьба за идеи — специфически человеческое явление, это утверждение своей личности на социальном уровне. Борясь за признание своих идей, человек борется за увековечивание своей личности в об­разе жизни потомков.

Борьба за идеи и борьба за власть тесно переплетаются в жиз­ни общества. Борясь за власть, человек делает ставку на те или иные идеи. Борясь за идеи, человек часто опирается на власть или вступает с ней в противоречие. Но переплетение этих форм не означает, что проведение различия между ними невозмож­но или несущественно. Борьба за власть и борьба за идеи отно­сятся к разным уровням вселенской иерархии по управлению:

вторая — наиболее высокому, чем первая. С точки зрения эво­люции системы,чрезвычайно важно, чтобы соблюдалось опреде­ленное соотношение между этими формами противоречий, а именно: борьба за власть должна занимать подчиненное поло­жение по сравнению с борьбой за идеи, она должна быть лишь ее неизбежным следствием. Борьба за власть, ставшая само­целью, приводит к анархии или к тирании, но никак не к кон­структивной эволюции общества. Если мы хотим утвердить в жизни некие идеи, то из всех мыслимых путей надо выбирать тот, который в наименьшей степени связан с изменением струк­туры власти. Иначе произойдет подмена: борьба за власть по­глотит борьбу за идеи.

Тоталитарный марксизм в своей теории и практике сливает идеи и власть в единое целое. Власть используется для насаж­дения идей, в борьбе за идеи видят борьбу за власть. Это со­здает безвыходный порочный круг, закрывает путь к эволю­ции. Чтобы сдвинуться с мертвой точки, мы должны прежде всего научиться разделять борьбу за идеи и борьбу за власть.

Критиков первого варианта "Инерции страха" больше всего возмутил тот факт, что я высказался против борьбы за много­партийную систему в условиях Советского Союза. Я предло­жил отделить вопрос о политических свободах от вопроса о борьбе за политическую власть между партиями, представля­ющими интересы больших социальных групп (классов). Я предложил рассматривать коммунистическую партию в пер­спективе как интеллектуальный и духовный интегратор общества, действующий в условиях широких гражданских и полити­ческих свобод, то есть принять в теории то, что нынешний ре­жим выдает как якобы уже осуществленное на практике. Многопартийность отнюдь не гарантирует наличия демократи­ческих свобод, а наличие свобод вовсе не обязательно порож­дает многопартийную политическую систему: можно попы­таться найти другие пути разрешения социальных противоре­чий, при которых эти противоречия не доводятся до высшего государственного уровня и не усиливаются искусственно борь­бой групповых интересов политиков.

Хотя моя брошюра в целом была принята оппозиционно настроенными кругами интеллигенции очень хорошо, несо­гласие со мной в этом пункте было едва ли не всеобщим. Ти­пична была реакция одного довольно известного кибернетика. Я не был знаком с ним лично, но мне рассказали, что, когда его спросили, что он думает об "Инерции страха" Турчина, он сказал: "Кошмар. Он там за коммунизм, за однопартийную систему...". Пикантная деталь: в отличие от меня, этот кибер­нетик — член КПСС.

Замечательно, что даже официальный партийный рецензент моей рукописи не одобрил моих идей относительно однопар­тийной системы. Я имел наглость послать "Инерцию страха" в журнал "Коммунист", понимая, конечно, что она не будет напечатана, но желая подчеркнуть открытый и конструктив­ный характер работы и свою готовность идти на обсуждение. Обсуждение, действительно, состоялось: один из сотрудников журнала (заведующий отделом, кажется) прочитал мою ру­копись и объяснил мне, что она не может быть опубликована, так как в ней не чувствуется "классового подхода" (то есть готовности служить интересам правящего класса и ставить их выше истины - довольно точная формулировка). Относитель­но одно-и многопартийности он сказал: "А почему, собствен­но говоря, должна быть только одна партия? В стране может быть и несколько партий, одинаково преданных делу комму­низма. В Польше, например, несколько партий".

Теперь, после того как французские коммунисты, вслед за итальянскими, решительно заявили о своей приверженности к многопартийной системе, моя позиция кажется многим моим друзьям анахронизмом, не оправданным даже с тактической точки зрения. Но я по-прежнему стою на этой позиции и отнюдь не считаю ее анахронизмом; мне кажется, что противодействие, которое она встречает, связано с тем, что она скорее опережает время, чем отстает от него. Я намерен теперь изложить свою позицию более обстоятельно, чем это было сделано в 1968 году.

Прежде всего, как полагается, о терминах. Однопартийная система, говорили мне многие критики, это бессмыслица по са­мой своей сути, по определению. "Партия" — значит часть, по­этому о партиях можно говорить только тогда, когда их не­сколько.

Верно, термин неточный. Исторически он возникает из такой ситуации, когда одна из партий приходит к власти и запрещает все остальные. После того как существование нескольких пар­тий уходит в историческое прошлое, "партия" перестает быть партией и превращается в единую всеобъемлющую политиче­скую систему или сеть. Современная советская система не одно­партийная, она беспартийная. У нас нет политических партий, есть лишь единая политическая сеть, не отделимая от государ­ства. Читатель, конечно, не удивится, если я заявлю, что не наме­рен оправдывать запрещение пришедшей к власти партией всех остальных партий. Но я полагаю, что будущее человечества — в беспартийной системе с единой политической сетью. А если так, то от человека, стоящего на позициях реформизма и градуализма, естественно ожидать такой установки: не пытаться вырвать власть путем вооруженной борьбы или борьбы за го­лоса избирателей, а стремиться к трансформации общественно­го сознания, увеличению свободы и гуманизации общества в целом и его политической сети в частности. Это та установка, которая была у чешских коммунистов-реформаторов в 1968 го­ду и получила название "социализма с человеческим лицом".

Рассмотрим сначала перспективу. Обычный первый аргумент за многопартийную систему тот, что только при наличии не­скольких конкурирующих партий, которые потенциально мо­гут вытеснить правящую партию (или коалицию), можно со­хранить политические свободы и обеспечить эффективный контроль за властью. Однопартийная система, говорят мои кри­тики, неизбежно приводит к злоупотреблению властью. Любая организация, называй ее хоть партия, хоть политическая сеть, если она является полным хозяином политической власти и не имеет конкурентов, обречена на загнивание и коррупцию, она не в силах будет сопротивляться разлагающему влиянию власти. Независимо от расстановки сил различных социальных групп, независимо от того, кто кого представляет, нужно, что­бы было хотя бы две независимые политические партии. До­статочно беглого взгляда на политические системы в различных странах, чтобы убедиться, что там, где мы видим многопартий­ную (в частности, двухпартийную) систему, мы видим и поли­тические свободы, а там, где принята однопартийная система, свирепствует тирания партийно-государственного аппарата.

Корреляция между тиранией и многопартийной системой несомненно существует, но это ничего не доказывает, ибо при­чинно-следственная связь здесь такова: отсутствие свободы ведет к правлению одной партии, а не правление одной партии ведет к отсутствию свободы. Общество, в котором не укоре­нилась идея политических свобод, не может сохранить много­партийную систему, если даже такая система по прихоти исто­рии и будет однажды установлена. Именно таково было разви­тие событий в большинстве стран Третьего мира, приобретших независимость после Второй мировой войны. Это лишний раз доказывает решающую роль культуры общества (по сравнению с конкретно-историческими, экономическими, географическими и т. п. факторами) в определении его политической системы. Если общество неспособно сохранить политические свободы, то не так уж важно, какую форму примет тирания: будет ли это абсолютная монархия или откровенная диктатура военных, или однопартийная система с комедией выборов, или такая многопартийная система, как в Польше, на которую любезно указал мне рецензент из журнала "Коммунист". Говоря о пер­спективе, мы должны предположить, что идея уважения основ­ных прав личности уже прочно вошла в культуру общества, и никто не намерен покушаться на демократический образ прав­ления — хотя бы из-за бесперспективности подобных попыток. Можно ли утверждать, что в этих условиях политическая система должна быть или неизбежно будет много партийной?