Чтение онлайн

Нет. Не подтянется. Потому что он из тех, кто, считая, что знает возможности своей рыхлой туши, сдается еще до попытки. Ну чтобы зря не потеть и не корячиться.

Крепыш не дотянулся до импровизированной перекладины даже макушкой, разжал пальцы и мешком рухнул на палубу, где, сидя между гогочущих друганов, сквозь маску потного изнеможения пытался показать фальшивое удивление: как же мол так, еще вчера мог легко пятнашку закинуть, а сегодня вон какая неприятная неожиданность… Как только отдышится, сразу ударится в воспоминания о том, как лихо отжимался и подтягивался в молодости, легко делая по сотке первого и полсотни второго за раз. Все это будет ложью. И все будут это знать. Но все равно покивают и докинут вранья уже о своей былой крутизне, стараясь посильнее втягивать обвислые животы. О… пузатый крепыш уже начал заливать стоящим над ним парням. Сначала неуверенно, а поняв, что никто не опровергает, все живее и живее… примерно через пару минут он сделает вид что вспомнил как бывало исключительно развлечения и впечатления юных сеньорит делал десяток выходов силой…

Подавив усмешку, я отхлебнул теплого кислого компота, проводил глазами желтое тулово скользящей по воде трехметровой змеи и сосредоточился на поплавке, сверля его взглядом. И где моя рыба? Я потратил лучшие годы на то, чтобы убрать человечество с планеты ради ее спасения и в том числе ради восполнения рыбьей мать ее популяции. Всех убрал, столетия прошли… ну? Где рыба?

Поплавок продолжал уныло волочиться следом за лодкой. Вздохнув, я выдернул лесу и обнаружил пустой крючок. Вот дерьмо… опять то же самое…

Налюбовавшись пустым крючком, я перевел задумчивый взгляд на весело горланящих охранников, давно успевших потерять берега в своем хвастовстве и, ни к кому особо не обращаясь, обронил:

— Вот бы рыбы жареной пожрать… да под текилу.

Шум рядом с импровизированной перекладиной как обрезало. Парни переглянулись, но вместо них заговорил стоящий на крыше рубки самый старший из них:

— Рыбу для тебя поймают, сеньор. И пожарят у тебя на глазах. Можем и выпить вместе пару стопок — если есть у тебя на то желание. Много нам нельзя — сам понимаешь.

— Желание есть — ответил я и кивнул на свой навес — И текила есть неплохая. Угощаю.

Огладив длинные черные усы, старший перевел взгляд на крепыша:

— Ну ты все услышал?

Крепыш расцвел радостной улыбкой и ответил уже от прибитого к стенке рубки длинного ящика, откуда доставал рыболовную снасть:

— Все слышал, чиф! Все будет! Фенрас! Помоги удить. Твэнкс! Займись жаровнями…

Раздав всем достаточно дельные указания, он первым забросил лесу, проделав это мастерски, хлопнул себя по загорелому пузу, прищурился на стоящее еще вполне высоко солнце и чуть огорченно пробормотал:

— Жарковато для клева… ну да ничего… ничего… мы спустим крючок туда где попрохладнее…

К полуночи, когда двое подвыпивших охранника отправились спать, дежурный занял место в рубке. А мы со старшим и его помощником крепышом заняли место на крыше у прожектора, баюкая в руках стаканы с теплой текилой и ловя лицами ставший прохладней идущий с океана ветерок, наш разговор о бабах и о том что с ними плохо, а без них еще хуже, как-то незаметно сменил на тему о том, что происходит там… в глубине материка. Я сам не спрашивал, а они не особо горели желанием говорить об этом, но что-то горело у них в утробах, заставляя круто переводить тему. Но это было потом, уже у прожектора, а до этого все шло по вполне прогнозируемому сценарию.

Когда ты представитель крутой полубандитской группировки, успевшей наделать кровавых отметок на карте там южнее или вообще залить немалый кусок карты ведром крови, тебя никто не станет расспрашивать о цели путешествия и о том, что я там такого перевожу в своем необычном багги. Они считали меня одним из Лобо и вопросов не задавали. Но когда ты сидишь бок о бок внутри сетчатой палатки-мешка с дырой вверху, куда уходит дым костерка из сырых ветвей, пьешь текилу и жрешь вкусную жареную рыбу, оставляющую на губах привкус речной тины, как-то не получается все время молчать и повисший вакуум приходится заполнять им самим. Они так и поступили. А я был и не против, слушая, кивая, загружая в голову информацию как старую, так и новую.

Больше всего они говорили о не столь уж далекой отсюда Церре и о лежащей гораздо севернее, но также прямо на воде Нова-Фламме. Эти два огромных по им меркам города представляли собой две весомые бусины торгового побережного ожерелья. Парни никогда не бывали ни там, ни там, но от чистого сердца беспокоились за оба города, желая им максимального процветания. Но желали не по доброте душевной, а собственной прибыли ради — самое малое восемьдесят процентов идущего водным путем грузопотока состояло из товаров двух руинных городов. Пока нет войны и болезней — торговля процветает, а те, кто крутит её скрипучие колеса, тоже без навара не останутся.

Я быстро понял, что эти парни из тех, кто никогда в жизни не совался дальше своих лагун и проток между ними. Они с малолетства делают эту работу, всякого повидали, многих потеряли, не особо восторгались своей родиной, но покидать ее не собирались. Вся их жизнь была заключена в челночном бесконечном беге, а отрадой были отсыпные дни в конечных точках, где у каждого имелось по жене — вместе с детишками. Пять-шесть дней в одну сторону — и ты со своей смуглой Паулитой воссоединяешься на пару дней, чтобы после очередного перегона обратно встретиться с томящейся без тебя лучеглазой Кандитой… Тут главное имена не путать. Хотя мужики крепко подозревали, что их жены обо всем в курсе, но… так уж здесь заведено. Так было у их дедов, так было и у их отцов, а теперь у них самих.

Хотя насчет дедов и отцов — так не у всех. Пузатый помрачневший крепыш и седеющий уже старший охранник были слеплены из чуток иного теста. Их жизни прошли здесь, но вот их отцы явились сюда с запада — с земель расположенных глубже в материке. И переселились они сюда не по доброй воли — их согнали с родных мест силой, дав буквально сутки, чтобы убраться восвояси и запретив останавливаться пока не окажутся у самого океана.

Кто это сделал?

Об этом мне рассказали уже на крыше рубки, пока крепыш с натугой ворочал прожектором, высвечивая водорослевые поля и огромные лопающие пузыри.

Альбаир. Вернее сказать, это сделали его штурмовые бригады, но эти псы цепные и цепь тянется к руке Альбаира.

Раньше люди жили повсюду. Очень мелкими и даже крохотными общинами. Восемь-десять семей вырубали себе в джунглях пространство под дома и поля, сеяли маис, охотились, жили тихо и мирно. Спустя пару поколений, когда их становилось слишком много, четыре-шесть молодых семей во главе с опытной семьей старших отпочковывались и уходили прочь, чтобы найти подходящее место и основать собственное поселение.

Почему такие небольшие селения?

Легче прокормиться скудными урожаями?

Нет. Оказалось, что урожаи были вполне приличными, охота тоже кормила неплохо, вот только когда численность людей в селении доходила до определенной отметки, начинали совершаться жестокие ночные нападения. Просто одной ночью люди вдруг слышали дикие крики и утробный рев. Если кто выбегал помочь — тоже погибал. Те, кто отсиделся в соломенных хижинах, пугливо выходил с рассветом и обнаружил разметанное жилище и разорванные буквально в клочья трупы. Целая семья уничтожена под корень. Через несколько дней нападение повторялось. Потом еще раз. И еще. А потом раз… и все затихало. Но через несколько лет, ну может лет через пять, зверь возвращался и снова вырезал семью за семью, атакуя только одно жилище за раз… Не помогало ничего — ни рвы, ни стены вокруг деревни, ни костры, ни патрульные, ни ямы-ловушки или отравленная приманка. Чудовище проходило мимо всего этого незамеченным и совершало свое нападение. Управлялось за несколько минут и уходило, оставляя после себя глубокие когтистые отпечатки. Что-то хищное… что-то большое и злобное… но никто и никогда не видел Зверя воочию. Его прозвали Тритурадора. Дробилка… потому что он даже от костей оставляет лишь щепки.