Чтение онлайн

Я оторвался от окна и опять начал выписывать круги по кухне.

А дает мне это понимание: зная причину, «явление» может выбирать из исполнителей и точек бифуркации. Выбор меня, страны и времени сам по себе кое о чем говорит. И тогда менять историю следует в соответствии с тараканами в моей голове. Ничего мудрить не надо, мой первый порыв — самое оно. Осталось теперь его исполнить.

Прошелся по кухне, проверяя логику. Очевидных косяков не видно. Значит, можно начинать планирование с учетом имеющегося ресурса. А пока мне надо стать эдакой маленькой серенькой мышкой под веником, слиться с фоном. Обычный советский школьник — смогу ли я хорошо отыграть эту роль?

Понедельник 21 марта 1977 года, 11:40

Ленинград, Измайловский проспект

— Ой… Привет, Тома! — оторопело смотрю я на девушку, с которой нос к носу столкнулся в полутемном тамбуре хлебного магазина. — Сто лет жить будешь.

— Здравствуй, — свысока кивает она и направляется мимо.

— То-о-ом, — тяну я в спину, глядя на полупустую матерчатую сумку у нее в руке, — ты домой или дальше по магазинам? Если дальше, то пошли вместе, я тоже отсюда обход начал.

Она оборачивается, на лице — раздумье.

— Вместе весело шагать по просторам, — бросаю с серьезным видом аргумент.

Тома фыркает, потом, чуть подумав, согласно кивает:

— Ладно… Я на улице постою.

Странно это все… Вроде и не мальчик, но откуда такая радость? Почему понятное желание понести ее сумку превращается в мучительные метания в поисках подходящих слов?

Надавил вилкой на черняшку — свежайший. Взял еще теплый, чуть маслянистый брусок, понюхал — и сладковатый ржаной запах вытеснил все мысли. Торопливо отламываю уголок и хрущу чуть кисловатой корочкой обдирного. В сумку, туда же горчичный батон. У кассы перечислил лежащее в сумке, расплатился и торопливо пошел к выходу.

Спускаясь, задержался на последней ступеньке.

— Господи, ну скорее бы вырасти. Так хочется взглянуть на тебя сверху вниз. — Со вздохом сделал еще один шаг, и вот я снова сантиметров на семь короче Томы. Тоска смертная. — Ну какие у тебя планы по закупкам?

— Молочный еще и овощной. Картошка и морковь. — Тома с некоторым сомнением взглянула на меня.

— Угум-с… — Я задумываюсь над выстраиванием оптимального, с точки зрения моих интересов, маршрута. — Значит, мы сделаем так, — начинаю командным голосом. — Сейчас идем в молочный, потом ты заскакиваешь к себе и оставляешь купленное, потом заходим ко мне, я тоже оставляю, пьем чай и идем в овощной.

На «пьем чай» мой голос предательски надломился, не выдержав внутреннего напряжения, и я дал позорного петуха.

— О боги! — Я раздраженно закатил глаза к небу.

Тома деликатно ткнулась мордочкой в воротник пальто, пряча усмешку.

— Ужасный возраст, — поделился я с Томой своими переживаниями. — Пошли. Держись за меня, скользко. — Протягиваю ей руку.

Тома чуть нарастила дистанцию между нами. Понятно… Ладно, пойдем длинной дорогой:

— Что читаешь?

И мы двинулись, повышая в споре голос и размахивая руками. Нет, я, конечно, понимаю, что девочки сентиментальны, но это же уму непостижимо — сравнивать глыбу Хемингуэя и коммерческого писателя Ремарка. Да этот Мария осознано использовал пафос и сентиментальность, разжевывал для читателя малейшие шероховатости и не видел разницы между фашизмом и коммунизмом. А ее переход от Ремарка к Экзюпери — это вообще верх нелогичности!

На верхней точке моста через Фонтанку Тома вскочила на высоченный поребрик:

— Подожди чуть-чуть… Полюбуюсь, очень красивый вид отсюда.

Выцелила взглядом в створе проспекта золотую иглу Адмиралтейства и неподвижно замерла, приподнявшись на цыпочки, лишь чуть-чуть двигались лепестки ноздрей, втягивая морозный ленинградский ветерок.

Я смотрел на тонкий профиль, и память своевольно подбрасывала чуть более взрослые образы. Реальность оплывала мягким воском под устремленным в будущее взглядом. Я грезил, и мимо неторопливой каруселью проплывали видения: музыка Доги и счастливые глаза напротив в кружении выпускного вальса; бокалы с шампанским на гранитном парапете, и стая разноцветных шаров рвется в светлую июньскую ночь; сочная зелень полей прижимается к ныряющей между холмами цепочке пирамидальных тополей, в просвете между деревьями машет мне рукой чуть дрожащая в воздухе тонкая девичья фигурка. Пряно-горьковатый аромат кружит голову, где-то сбоку чуть хрипловатый женский голос выводит: «Dance me to the end of love», и я слегка киваю в такт мелодии.

— Ну что ты так на меня смотришь? — выдернул меня из нирваны нервный вопрос. — И не вздумай опять свои глупости говорить!

— Но думать-то глупости ты мне не можешь запретить, верно? — слегка заломив бровь, взглянул я в зелень глаз напротив.

Отвернулась, нахмурившись, но по легкому шевелению ушек я догадался, что уголки ее рта поехали вверх. Протянул руку и помог спуститься на обледеневший тротуар. В многозначительном молчании дошли до ее парадного.

— Где твое окно? — спросил, запрокинув голову к фасаду.

— Вон видишь на третьем этаже балкончик? Это мой. Серенады выть будешь? — деловито уточнила Тома.

— Угу, и будут у тебя теперь под окнами литься горестные звуки баркаролы заказной…

— Стих?

— Не обращай внимания — дурацкая привычка извлекать из себя цитаты.

— Дюх, — впилась она в меня клещом, — расскажи, я такого не слышала…

— Спой, светик, не стыдись?

— Ну пожа-а-алуйста…

Я заглянул в подсвеченные солнцем глаза, увидел лишь не замутненное ничем любопытство и капитулировал.

— Сейчас… Вспомнить надо. — Я шепчу про себя полузабытые строки. — Значит, так. Там будет слово «Веспер» — это название вечерней Венеры у римлян.

Приосанился и начал декламировать:

Устремив взор в себя, Тома некоторое время беззвучно шевелила губами, повторяя какие-то строки, потом вскинула на меня требовательный взгляд:

— Чье это?

— Современного поэта, ты не знаешь.

Конечно, не знает — оно еще не написано.

— Современного… странно… — опустив голову, начала задумчиво рассуждать сама с собой. — А так на Пушкина похоже… Но, конечно, не он, иначе это стихотворение было бы в избранном, а его там нет.

В полном изумлении я посмотрел на девушку. Нет, я знал, что у нее светлая голова, но чтобы настолько…

— Слушай, — в голосе прорвалось уважительное удивление, — ты меня сейчас поразила. Честно. Тут ведь Пушкин действительно присутствует.

— Ты же сказал, что современный! — обиженно воскликнула она.

— Так и есть. Понимаешь, Пушкин тут присутствует как основа, — начал я излагать взволновавшую меня историю. — Первые пять строчек — это чуть переделанный черновик, написанный им за месяц до гибели, так называемое неоконченное «венецианское» стихотворение Пушкина. В целом же виде этот стих недавно воспроизвел пушкинистам один старичок. Вроде как он запомнил его наизусть в юности со слов приятеля, утверждавшего, что в его семье хранился альбом, где эти строки были кем-то записаны. А в годы Гражданской войны тот альбом был утерян. Представляешь потрясение пушкинистов?! Нет текста — нет возможности доказать авторство. Но кто еще может написать — «танец легкого весла»? Кто еще в шестнадцать строчек втиснет шекспировский сюжет? Кто у нас помнит, что такое баркарола? Это, между прочим, романтическая серенада венецианских лодочников — ее часто распевали именно на заказ под определенным окном. И когда экстаз пушкинистов достиг максимума, дедок, между прочим известный художник-иллюстратор детских книг, признался в мистификации — это он дописал стихотворение Пушкина. Шутка! Но какая!