Чтение онлайн

Ленинград, Красноармейская улица

Раз в месяц чуть покосившиеся глухие ворота, обычно надежно замкнутые толстой цепью, гостеприимно распахиваются перед желающими попасть во внутренний дворик школы. Сегодня как раз такой день — сдача макулатуры. Крокодил Гена в первой серии таскал металлолом, а современные октябрята, пионеры и комсомольцы спасают родные березки. Так безопаснее, а то некоторые энтузиасты могут и рельсы выкорчевать. Своими глазами, правда, в лихие девяностые видел на выезде из Питера указатель «Прием рельсов от населения».

Усмехнувшись воспоминанию, перебросил в другую руку увесистую связку газет и притормозил в воротах, пропуская торопящуюся мелкоту.

Надо постараться, чтобы до «Питера» дело не дошло. И до всего остального, с этим связанного, тоже. Хотя в последние дни стал подозревать, что задача может оказаться сложнее, чем предполагал. Колесо истории скользит по очень глубокой колее, и вырулить из нее будет ох как непросто. Порой даже кажется, что это и не колея вовсе, а русло реки в узком ущелье, — поди перенаправь воду через отвесные скалы по бокам.

Неторопливо вошел в необычно шумный двор и огляделся, припоминая. Вдоль стены рядком, по числу классов, выстроились невысокие горки макулатуры. Около каждой мнется по подмороженному ответственному с помятой от многомесячного использования тетрадкой в руках. Нашел кучку от нашего класса и подвесил свою ношу на крючок пружинного безмена. Пока Армен пыхтел, разбирая в полутьме риску, до которой оттянулся указатель, я засунул нос в записи — в среднем приносят от трех до пяти килограммов, хотя у некоторых энтузиастов доходит и до десяти.

— Пять двести, — подвел Армен итог и черкнул что-то карандашом на страничке.

«А неплохо», — прикинул я, направляясь к выходу. В среднем три тонны макулатуры со школы, да примерно на четыреста школ в городе… Тысяча двести тонн макулатуры с города, это же сколько рощ этим сохраняется? А если по стране взять?

— Дюха, подожди меня! — На углу нос к носу столкнулся со спешащим Паштетом. — Я быстро.

Он рванул к воротам, а я отошел вбок, любуясь воронами, затеявшими салки на коньке крыши напротив. Веселье было в самом разгаре, и мне даже привиделись там, в этом перепархивающем на фоне розоватого неба кубле, мелькание довольных ухмылок и озорной блеск черных глаз. Обожаю наблюдать за этими умнейшими птицами.

Из задумчивости вывел хлопок по плечу.

— Привет, Дюх, — приветливо улыбнулся Антон Веселов. — А ты гигант. Это ж надо было так быстро сообразить и успеть извернуться… Спас наши шкурки.

— Сильно влетело?

— Ну… Могло быть заметно хуже, если бы не один шустрик, — хитро подмигнул он. — А так выгнала с дискотеки и пообещала, что, если еще раз увидит с куревом в школе или около, испортит характеристики для поступления.

— Да ну их на фиг, Тони, эти вонючие палочки… В чем кайф-то? Ты же наверняка еще не втянулся, так, для понтов куришь. Да еще гребля твоя… Тебя тренер уроет, если узнает.

— Это да… Сразу в канале утопит, — озабоченно нахмурился Антон. — Ладно, я с этим сам разберусь. Привет, Паштет.

— Хелоу, Тони! — К нам присоединился зарозовевший от быстрой ходьбы Пашка.

Мы развернулись и неторопливо зашагали к дверям школы.

— Анекдот хотите? — воровато оглядевшись, предложил Антон. — Политическая частушка. Только, чур, никому не рассказывать.

— Э-э-э… — протянул я неуверенно.

— Ага, давай, — часто закивал Пашка, обрадованный высоким доверием.

Мы приостановились, образовав кружок. Секретарь комсомольской организации школы наклонился к нам поближе и, отбивая ритм взмахами ладони, речитативом начал знакомые строки, те, которым вскоре предстоит стать самой знаменитой политической частушкой:

Я изобразил вежливую улыбку, обдумывая, как бы помягче вправить этому оболтусу мозги. Пашка заливисто рассмеялся и разродился в ответ другим образчиком фольклора:

Парни поржали и вопросительно посмотрели на меня. Быстро перебрав в уме варианты в поисках наиболее безобидного, я выдал:

— Брежнев спрашивает Косыгина: «А как звали одноглазого русского полководца, который разбил Наполеона?» «Кутузов», — отвечает тот. «А того английского одноглазого адмирала?» — «Нельсон». — «А как зовут этого хитрого одноглазого еврея?» — «Моше Даян». — «Ага… Так, товарищи, я не понял, а почему у нас маршал Устинов до сих пор с двумя глазами ходит?»

— Га-га-га!!!

Под дружное реготание мы ввалились в школу и двинулись в раздевалку.

— Тони… — Дождавшись, пока Паштет начнет спускаться в гардероб, я придержал Антона за локоть и полушепотом продолжил: — Ты голову-то включи… Тебе через два месяца экзамены выпускные сдавать, через четыре — вступительные. Ты бы с политическими анекдотами на время завязал, а? А то получишь два дня рождения в пилотке. А если особо повезет, то и три. Оно тебе надо?

— Да ну брось… Я же знаю, кому рассказывать. Ты же не побежишь закладывать. И Пашка тоже.

— Эх… — тяжело вздохнул я, — минер ошибается один раз. И тебе одного раза хватит, чтобы жизнь себе испортить основательно. Десять раз правильно человека оценишь, на одиннадцатый ошибешься. И все — сливай воду, туши свет. Был подающий надежды секретарь комсомольской организации школы и кандидат на золотую медаль — и нет его. Андестенд?

— Правильный ты… — На физиономии Антона отразилась сложная гамма чувств, среди которых преобладала непоколебимая уверенность в светлом будущем. Он покивал каким-то мыслям и добавил: — Пора двигать тебя в комитет.

— Спрашивать вступающих, сколько комсомольцев штурмовало Зимний и как звали лидера индийской революции? На фиг, на фиг… О себе лучше подумай. Я серьезно.

— О’кей, спасибо за беспокойство. — Тони дружески сжал мое плечо. — Я учту. А насчет комитета ты подумай. Нам нужны правильные ребята. Учишься нормально, политику понимаешь, с дисциплиной проблем нет, общественную нагрузку волочешь хорошо.

— Э-э-э… — замычал я от неожиданности, остановив рвущийся из глотки вопрос. Потом решил, что ничего страшного не будет. — Какую нагрузку?